Вначале режим Амина уничтожал людей. Именно при нем началось массовое бегство людей за рубеж: в Пакистан, Индию, Иран, где они обречены на нищенскую жизнь и смерть без еды и воды, под открытым небом в приграничных лагерях беженцев. Теперь нынешние правители с нашего молчаливого согласия уничтожают тех, кто сотрудничал с Амином, и тех, кто при нем начал вооруженную борьбу с режимом. Тебе это ничего не напоминает?
Вот такая красочная здесь жизнь. Вчера в штабе нашей сороковой армии рассказали грустную историю. Ехали наши ребятки на нескольких бронетранспортерах, возвращались с операции. Ехали по «зеленке», вокруг – виноградники со спелыми гроздьями. Кому же не хочется полакомиться, ведь почти дети еще. Вот они и стали уговаривать друг друга сбегать, набрать вещмешок. Нашелся один смельчак. Для успокоения дали по винограднику несколько очередей из крупнокалиберного пулемета. Никого и ничего… Пацан побежал, скрылся среди лоз. Не слышно было никаких звуков, даже шороха, а только вылезает наш смельчак на дорогу весь в крови и без ушей. Хоть жив остался. Сколько же таких страшных, нелепых случаев!
Ну, все. Пора на съемку. Целую тебя.
Кабул
Здравствуй, Нюся! Пишу тебе письма без начала и без конца, как прерванный разговор… Рядом с советским посольством лоскутные, крошечные поля. Так по всему городу. Медленные пахари в чалмах и с опущенными головами ходят с сохой за грустными, обреченными, как и их хозяева, на вечный труд буйволами. За ними – облако земляной пыли. Очень неуютное и колючее ощущение чужбины. Какой-то другой раскаленный и затерянный мир. Мелкий, как пудра, песок смешан в воздухе с солью и солнцем. Между плоским выцветшим небом и такой же землей чужая, непонятная нам жизнь. Не зная языка и не принадлежа к исламу, трудно понять афганцев, проникнуть в их мировоззрение.
Чего только не увидишь на кабульских улицах. Ужасные бродячие собаки, драные, ленивые, голодные, измученные, никем не любимые. Мусульмане считают их исчадием дьявола. Собак убивают даже мальчишки. Делают это камнями и с наслаждением. Днем эти несчастные прячутся. Бог знает где. А ночью вылезают из своих убежищ попить-поесть. В тишине, от которой тошно, когда не спится, слышно, как они грызут найденные на помойках кости. Гоняются мальчишки и за птицами, с ружьями. Улюлюкают, визжат, радуются, когда убьют птичку.
Деревья вдоль дорог с ободранной корой, с отломанными ветками и содранными листьями. Все для топки, для приготовления пищи. Дрова здесь очень дороги. Килограмм дров, а их здесь продают на вес, стоит столько же, сколько килограмм хлеба. Люди богатые, у которых в доме есть даже электроплита, свой плов все равно готовят во дворе, на открытом огне.
На улицах сидят, подогнув под себя ноги, брадобреи. У них нет ни мыльной пены, ни даже воды. Растерев лицо клиента грязными руками, они с противным звуком скоблят кожу тупыми бритвами. Сидит мужик с выпученными глазами, терпит, да еще деньги за это платит.
Большинство женщин ходит в чадрах. Жара. На ней – в зависимости от достатка шелковые с кружевами или простые, почти всегда белые брюки, поверх юбка с кофтой или платье, а на голове чадра. Из тонкого шелка, пастельных тонов – голубые, зеленые, розовые, с мелкой сеткой на лице. В жару дышать под ней невозможно. Я попробовала, но не смогла пробыть в таком наряде и пяти минут. У меня было ощущение чудовищного насилия над собой. Надругательства. Идет женщина, поднимет подол, машет им, как веером. Всегда с ужасом смотрю на них. Тоска. Неживые, немые, недоступные, не смеющие заговорить. Сквозь сетку поблескивают любопытные, а иногда и ненавидящие глаза. И становится жутко: а вдруг под чадрой мужик с ножом или автоматом. Бывало и такое.
Мы, наша страна, построили в центре Кабула поликлинику. Четырехэтажную, прекрасно оборудованную. Наши врачи всех специальностей и афганские, конечно, ведут прием. Я снимала репортаж об открытии. Все было с помпой. Слова о дружбе произносили, о благодарности. Ковры стелили прямо на улице. Женщины в этих самых чадрах приходят на уколы. В одежде специальные полоски прорезаны – место для укола. Чтобы раздеться в кабинете врача – ни-ни. Муж убьет. Так вот, через месяц в этой чудесной лечебнице не работал ни один туалет, ведь они, извините, подтираются камешками. Все карманы забиты ими. И превратилась канализация в непробиваемую смесь дерьма и камней. В результате все демонтировали, а туалеты деревянные соорудили на улице.
Большинство прохожих на улицах грязные, немытые, вонючие, с волосами крысиного цвета от пыли. Но ходят вдохновенно, гордо и красиво. Как барсы. Заглядишься. Есть чему и нам у них поучиться. Да не научимся никогда. Самоуважение. Уж такие мы, русские. Все, кто пожелает, вытирает о нас ноги, а мы помалкиваем. Выбили из нас все. А вот они сопротивляются всему чужому. Самовлюбленность до раздражения. Гордость. Каждый требует к себе уважения. Спроси, за что? За то, что Человек. Независимый. Твердо уверенный, что жить нужно только так, а не иначе. «Народец, который Англия не смогла проглотить», – писала Лариса Рейснер, побывавшая в Афганистане в 20-е годы ХХ века.
Едем как-то с Алексеем Бабаджаном на съемку. Смотрим, на небольшой улочке фотограф. Аппарат у него вековой давности. На треноге. Весь обклеенный цветными картинками из журналов. Скрючится фотограф над своим аппаратом, голову грязной тряпкой накроет – сейчас птичка вылетит. Стоит рядом с ним стайка женщин в чадрах. Видать, приезжие. Не снимая чадры, садятся прямо на тротуаре на стул. Щелк! – и нате вам, фотография. Они лежат у него большой стопкой. Заготовлены заранее. Всем одинаковые. Мы всю эту сценку запечатлели. Спрашиваю: для чего нужны фотографии? «А на документы», – отвечают. Оказывается, наклеить можно самим. Паспортов у них нет. Никто не знает, когда родился. Это событие не фиксируется. Жизнь ничего не стоит: Аллах дал, Аллах взял. Все в его руках. Здесь и умирают просто. Через несколько часов после смерти завернут в саван и зароют в сухую, твердую, как камень, землю, неглубокую могилу в которой выдалбливают кирками. Ни слов, ни сожалений. Аллах дал, Аллах взял. Радуйся. Благодари его. Ни имени, ни воспоминаний. Бугор, сложенный из камней. Очень много хаотичных захоронений. Где вздумалось, там и зарыли. Бывают случаи, когда трупный яд попадает в арыки и колодцы. Вдоль улиц и дорог натыканы безобразные сучковатые шесты с зелеными тряпками наверху. Если же тряпка красная, то, значит, погибший не отомщен. Многие советские, впервые видевшие эти захоронения, радовались, что афганцы красным цветом выражают свою приверженность революции. Иногда эти глубокие впечатления попадали даже на страницы прессы.
Кабул, как и все восточные города, просыпается с рассветом, с первыми криками муэдзинов на бесконечных минаретах. Навстречу восходящему солнцу начинают свой путь на склоны окружающих Кабул холмов водоносы. В огромных бурдюках они несут воду в самые бедные районы города. А в бурдюке литров 30, а то и 40. Идет бедный, согнувшись пополам. Хорошо, если есть в помощь хоть ослик. Водоносы в основном хазарейцы. Это самая бедная и угнетаемая часть населения. И, конечно, так же рано поднимаются хлебопеки, владельцы крошечных пекарен. Их здесь называют «нун дукан», хлебная лавка. Их несколько на каждой улице. А всего в Кабуле около четырехсот. И у каждой свои постоянные покупатели, что живут по соседству. В обед бывают и случайные покупатели, которых это святое для афганцев время застало в городе. Всего же кабульские пекари делают 225 тонн хлеба, почти миллион лепешек в день. Это я для репортажа в муниципалитете узнавала. Основная еда афганцев – хлеб и чай. Тем и сыты.
Работают в таких пекарнях семьями: отец, сыновья, старики. Каждый выполняет свою работу. Один месит тесто, второй его выкатывает, третий делает колобки, взвешивая каждый на весах, а то и на глазок, четвертый разминает в продолговатую лепешку, пятый выдавливает на ней рисунок, шестой насаживает ее на специальную подушку и отправляет в открытую печь (тандыр), а уж последний выкладывает горячий хлеб на прилавок. Тут же мешки с мукой с надписью «Сделано в СССР». Покупатели заворачивают лепешки в полотенца, складывают на подносы, которые водружают на голову. В очереди чаще всего девчонки и мальчишки.
Технология, как видишь, несложна, но требует быстроты и знания своего дела. Лепешка стоит 6 афгани. Если придешь со своей мукой, то – полтора. Семьи большие. Иногда 40 – 50 человек живут в одном доме. У главы семьи, как правило, 4 – 5 жен. Так велит ислам, чтобы больше на земле рождалось правоверных. Вот и рожает каждая жена по десять, а то и больше детей. Никто из ребят не знает, кто их родил. Для них все жены отца мамы. Афганцы любят хлеб горячим, а потому и приходят за ним трижды в день. Оттого и пекут его утром, днем и вечером. Не всякая семья имеет деньги на ежедневные лепешки, а потому часто получают их в долг. У хозяина дукана есть специальные палочки, на которых он делает зарубки. По ним в конце месяца производится полный расчет. В некоторых лавках таких палочек набирается до ста. Но никогда ни один пекарь не откажет в лепешке бедному соседу.
