В этой стране, где господствует всеобщая нищета, идет война, как-то особенно чувствуется трогательное святое отношение к хлебу. Пусть и в нашей жизни будет так. Засим все. Целую. Ада.
Кабул
Нюсечка! Сегодня мне тяжело писать. Увиденного не забыть! Мне казалось, что журналист в любой, самой трудной ситуации обязан найти слова, отбросив личные эмоции. А вот случилось – и ничего кроме рыданий выдавить из себя не могла.
В аэропорту, уж в который раз, провожали в Россию «Груз 200». Большие и какие-то неуклюжие деревянные ящики с цинковыми гробами внутри стояли в нескольких десятках метров от разверзнутого чрева огромного транспортного самолета. «Черный тюльпан» был готов принять свою тягостную ношу. Замер почетный караул. Склонили головы музыканты. У самолета – экипаж. Здесь же командующий 40-й армией Борис Всеволодович Громов. На лице – страдание. У самого двое сыновей. После нелепой гибели его жены, их матери, живут у стариков в Саратове…
Давно хотела написать об этом, не раз виденном, но все рука не поднималась. Почему груз? Почему двести? Каждый, кажется, думает сейчас об этом, и невольно о том, кто следующий? Панихида без родных, без близких. Ужасная безысходность. Ну, хоть так.
Командующий вскидывает ладонь к козырьку. Последние почести, последнее «простите». Оркестр заиграл, мне показалось тише, чем обычно, будто не трубы, а сами музыканты запели «Прощание славянки». До боли родная мелодия. Сколько раз слышала ее, но здесь, под чужим небом, на чужой войне – другое дело, ни с чем не сравнимое восприятие.
Экипаж поднялся в кабину. Нетесаные деревянные ящики медленно поплыли по транспортеру в грузовой отсек. Их путь до Ташкента, а дальше по всей стране. К несчастным матерям и отцам, невестам и сестрам на последнюю побывку.
Я все думаю, пойдет ли в эфир этот репортаж? Скорее всего, нет. «Не надо волновать советский народ». Да и в Кабуле об этом много не говорят. Вернулись с аэродрома в свои части, выпили, как полагается, «на помин души»… Здесь не молятся, да и свечки поминальные ставить негде. Так что, хоть ты сходи, да поставь свечки за убиенных и их родителей, чтобы достало им сил перенести эти страдания.
Все время думаю о матерях, которые вот так встречают сыновей. Офицеры, сопровождавшие «Груз 200», рассказывали о душераздирающих случаях, когда родные требовали открыть запаянную крышку «цинка», чтобы проститься по-человечески, запомнить навсегда родное лицо. Да разве можно? Никто не знает, сколько пролежало там тело, что с ним стало. Бывали, рассказывают, случаи, когда от отчаяния втайне, самовольно разрезали автогеном крышку. Невозможно себе представить, что бывало дальше. А еще говорили, что как-то под крышкой родные увидели не своего сына, а совсем другого мальчика. Страшно!
Незадолго до этого была в нашем госпитале, где лежали наши мальчики, потерявшие кто руку, кто ногу, а кто и две руки, две ноги. Несколько дней готовила себя к этой съемке. Готовила нервы, сердце, душу. Все напрасно. Быть готовым к увиденному невозможно. Десантники, саперы, артиллеристы, вертолетчики, разведчики… Кого скосила пуля автомата или пулемета, кого осколок снаряда или ракеты, кто подорвался на мине… Боль, страдание, ужас перед будущим, неизвестностью – это в глазах, это повсюду здесь. Наш оператор Борис Романенко с тоской и слезами на глазах просил: не терзайся, такая наша работа. Просила его снять ребят так, чтобы оставалась какая-то надежда. Вдруг мать или отец увидят!
Часто по ночам просыпаюсь от крика, услышанного в послеоперационной палате: убейте меня, я не хочу жить калекой. Молоденькие медсестры насмотрелись столько горя и слез, что седеть начали. Плачь не плачь, а что сделаешь, чем поможешь, когда мальчик, их ровесник, рыдает: кому я такой нужен, какая жизнь у меня будет? А сколько планов было? Вот вернусь…
Вспоминаются рассказы старших, да и сама еще застала в Москве после Отечественной войны тысячи калек, безруких, безногих, на досочках с подшипниками, на протезах самодельных да с культями вместо рук, что просили милостыню у магазинов и пивных. Прохожие смотрели на них с участием, бросали в их пилотки военные, фуражки да шапки милостыню копеечную. И что-то неслышно шептали: то ли молитву, то ли просьбу о прощении.
Со временем столичное начальство это стало сильно раздражать, и в какие-то несколько дней все калеки с улиц исчезли. Потом узнали: правительство решило убрать всех подальше. Кого – на Соловки, кого – в глубокую провинцию. С глаз долой. Неужели истории эти знали от дедов и мальчики в кабульском госпитале? Не дай-то Бог.
Опять все о грустном пишу тебе. Да что поделаешь. Прости.
Кабул
Здравствуй, Нюся!
Несколько лет уже прошло, как мы здесь. Можно было бы сказать, что много воды утекло в реке Кабулке, если бы в ней была эта вода. Большую часть года это просто сухое каменистое русло. Вроде бы, история нашего присутствия в Афганистане, а точнее, войны подходит к концу. Ну что ж, как говорится, к концу танцуется быстрее. И в душах афганцев все больше поселяется страх. Даже у тех, кому нечего бояться, кто не запятнал себя сотрудничеством с нами. В каждой семье только и разговоров о том, что будет, когда уйдут «шурави». За каждым дувалом свой маленький арсенал разнообразного оружия, которым владеют все, даже дети. Одни вынашивают планы, пока есть время, как и куда уехать, другие твердо решили защищаться при любом повороте событий – мы мусульмане, мы мужчины, третьи надеются, что их не бросят советские друзья, дадут возможность уехать в Союз, заберут с собой, а большинство просто надеются на Аллаха. «Инш Алла!» – как Он решит. Есть и такие, их, увы, немало, кто торопится, что называется, зарабатывать очки перед приходом моджахедов, готовят теракты, диверсии, в открытую уже воруют деньги и добро. Я никогда не верила в искренность этих людей, даже когда они улыбались, клялись в дружбе и любви, лезли с объятьями и поцелуями. Теперь они показывают свое истинное лицо.
Особые заботы, конечно, у высших руководителей, таких, как Наджиб, например. С одной стороны они даже слишком навязчиво стали демонстрировать свою приверженность Родине, исламу, а с другой – делают все, чтобы любыми путями задержать нашу армию как можно дольше. Доходит до того, что в Москву идут кляузы о лояльном якобы отношении наших армейских руководителей к моджахедам, их нежелании продолжать активные боевые действия.
Наджиб, который, кстати, отныне именует себя Наджибуллой (настоящее мусульманское имя), публично молится в мечетях, беспрерывно говорит о национальном примирении. Его глаза постоянно передо мной. Улыбающиеся, но в них глубоко запрятаны страх, боязнь будущего. Когда-то я брала у него интервью. Тогда он был еще начальником местного КГБ (ХАДа) и не думал, видимо, что советские коллеги и друзья вознесут его так высоко: сначала генсеком, а потом и президентом страны. Теперь при встречах я его не слушаю, а стараюсь представить себе его лицо, когда он один, пытаюсь понять, о чем действительно думает в эти минуты, что говорит своей жене и троим дочерям? Считает ли он свои последние дни на «троне», есть ли у него хоть один настоящий друг, бывает ли он хоть с кем-нибудь по-настоящему откровенен?
Его все называют Гау Наджиб, Бык Наджиб. Это еще со школьных лет. Он и впрямь похож на быка: высокий, мощный, с горящими черными глазами. Смешно, но из-за этой мальчишеской клички в местной прессе, на радио и телевидении нельзя произносить название «говядина» (гау), а говорят просто «мясо» (гушт).
На общенациональной Лойя-Джирге, где Наджиб был избран президентом, выступала родная сестра короля Амманулы-хана, того самого, который сотрудничал с Лениным и пытался провести хоть какие-то реформы в этой варварской стране. Так вот, эта древняя старушка приехала на заседание вместе с женой Наджиба, которая приходится ей внучкой. Оказывается, она живет в их семье. Вообще, ничего удивительного в этом родстве нет. Вся афганская элита, как просоветская, так и воюющая с ней, люди одного круга. Многие вместе росли, учились в одних учебных заведениях, дружили с детства. Все это выходцы из самых знатных и богатых семей страны. Бабрак Кармаль, например, предшественник Наджиба, был сыном генерал-губернатора Кабула при Захир-шахе. Иначе и быть не могло в этой нищей и безграмотной стране, где путь наверх был открыт лишь очень узкому кругу знатных и блестяще образованных людей. Один из руководителей вооруженной оппозиции доктор Моджадедди, который дал интервью Лещинскому на своей вилле в Пакистане, с удовольствием говорил о том, что хорошо знал отца Наджиба, богатого землевладельца, а сам нынешний кабульский правитель дружил с его сыном и с детства бывал в доме доктора. «Пусть забирает свои игрушки и подобру уходит из Кабула, – сказал в том интервью о Наджибе Моджадедди. – Иначе он будет жестоко наказан».
Это интервью было показано по нашему телевидению по специальному указанию из ЦК, где уже явно готовили пропагандистскую почву для нашего ухода. Естественно, это вызвало очередной приступ истерии у наших «друзей», да и в посольско-кагэбэшных кругах, которые еще, видимо, были не в курсе последних умонастроений в Москве.
