Глава 6
Лиззи принадлежала одна четвертая часть маленького “Робинсона-22”, единственная роскошь, которую она себе позволила и на которую истратила свою долю наследства. С моей точки зрения, этот вертолет для нее был тем же, что для Роджера яхта, а для меня скачки. Это был способ, избранный старшей сестрой, сказать нам, что если мальчики могут забавляться игрушками, то и девочки тоже. В детстве она научила каждого из нас по очереди, как собирать железную дорогу и пользоваться ею. Она научила нас играть в крикет и лазила по деревьям, как кошка. Когда она была подростком, мы вместе ходили в темный лес и спускались в страшные пещеры. Она защищала нас и врала, если мы что-то делали не так. Благодаря ей мы выросли, понимая, что мужество может проявляться по-разному.
Она заглушила двигатель и, когда винт остановился, спрыгнула на землю из маленького стеклянного пузырька и направилась прямиком ко мне.
– Привет, – сказала она. Миниатюрная, легкая, худощавая, довольная жизнью. Я обнял ее.
– Обед приготовил? – спросила она.
– Нет.
– Вот и хорошо. Я тут кое-чего с собой привезла. Она вернулась к вертолету и вынула из кабины сумку, которую мы вместе отнесли в дом. С пустыми руками она никогда не приезжала. Поэтому я ничего не готовил к ее приезду, разве что ставил в холодильник бутылку шампанского. Я откупорил шампанское и налил ей бокал. Она удобно устроилась в кресле и отпила глоток пузырящегося напитка, одновременно заботливо меня разглядывая.
– Как летелось? – спросил я.
– Немного трясло. Везде еще много снега. Пришлось сесть в Карлайле, чтобы дозаправиться. Четыре часа, от двери до двери.
– Триста пятьдесят миль, – заметил я.
– Совсем рядом.
– Рад тебя видеть.
– Гм. – Она потянулась, казалось, сейчас замурлычет. – Давай выкладывай.
Я рассказал ей почти все, объяснил, кто есть кто:
Сэнди Смит, Брюс Фаруэй, Уотермиды, Джерико Рич, Бретт, Дейв, Кевин Кейт Огден и Джоггер. Рассказал и о Нине Янг и ее метаморфозе.
Она обследовала ящик для денег, стоящий на газете, такой же грязный, как и был. Я показал ей словарь рифм и дал послушать последнюю запись Джоггера. Но даже при всем своем остром уме, скрывающемся под шапкой седеющих темных волос, разгадать, что хотел сказать старый солдат, она не смогла.
– Надо же, как глупо, – проговорила она. – Он сам свалился или его спихнули?
– Спихнуть кого-либо в яму пяти футов глубиной – не самый верный способ убить его.
– Тогда случайно спихнули.
– Пока никто не признался. Слегка поколебавшись, я предложил показать фотографии Джоггера в яме.
– У меня крепкие нервы, – сказала она. – Давай сюда.
Лиззи долго разглядывала фотографии.
– По ним не скажешь, как было дело.
– Нет, – согласился я, забрал фотографии и снова положил их в конверт.
Немного помолчав, она спросила:
– А что это за пробирки в термосе?
Я достал две пробирки из сейфа, куда спрятал их на ночь, и протянул ей. Она вынула их из бумаги, в которую они были завернуты, и посмотрела на свет.
– Десять миллилитров, – сказала она, прочитав надпись. – Иными словами, столовая ложка.
– Всего одна? – слегка удивился я. Мне казалось, что жидкости в пробирках больше.
– Только одна, – подтвердила Лиззи. – Большой глоток.
– Нет уж.
– Пожалуй, действительно пить это не стоит. – Она снова завернула пробирки и положила к себе в сумку, совсем как Нина. – Результат тебе хотелось бы узнать побыстрее, скажем, вчера?
– Было бы неплохо.
– Послезавтра, – весьма прозаично пообещала она. – Скорее не получится.
– Постараюсь дотерпеть.
– Терпение никогда не было в числе твоих достоинств.
Она понюхала содержимое термоса и налила немного в пустой стакан. Затем еще раз понюхала.
– Кофе, – сказала она, – со скисшим молоком.
– Так он в термосе по меньшей мере с четверга.
– Тоже сделать анализ?
– А ты как считаешь?
– Думаю, кофе там, чтобы пробирки не разбились.
– Тогда Бог с ним.
Мы выпили еще немного шампанского и развернули сверток с едой, великолепный подарок от бесспорно лучшего ресторана в Шотландии. “La Potiniere”, так он назывался.
– Брауны просили передать тебе привет, – сказала Лиззи, имея в виду владельцев ресторана. – Спрашивают, когда ты вернешься.
Их можно предупредить за полгода, но и тогда вряд ли у них найдется свободный столик. Даже Лиззи, их близкому другу, иногда приходилось вставать на колени. На этот раз они прислали куриные грудки, нашпигованные орехами и запеченные в сливках, кресс-салат с ореховым маслом в отдельной упаковке кальвадос и легкий сырный пирог с лимоном, который просто таял во рту.
По большей части мне безразлично, что я ем. Лиззи ненавидела эту мою черту и наставляла меня при любом удобном случае. Но даже с моей точки зрения, в этой еде было нечто особенное.
Мы мирно посмотрели первый заезд на скачках в Челтенгеме по телевизору. Не стоило оглядываться, уже три года прошло, как я пришел вторым в скачках с препятствиями, но горький привкус поражения чувствовался до сих пор.
– Будь доволен, что тебе теперь не надо во всем этом крутиться, – сказала Лиззи, одновременно наблюдая за мной и за наездниками.
– В чем крутиться?
– Ну, не волноваться, что кто-то другой поедет вместо тебя.
Я улыбнулся. Все жокеи только об этом и беспокоились.
– Ты права. Так проще. Теперь мне только надо беспокоиться, чтобы другие транспортные фирмы не перехватили моих клиентов.
– Что им до сих пор не удавалось, полагаю?
– К счастью, нет.
Зазвонил телефон. То была Изабель с докладом о развитии событий.
– Пока все нормально, – сообщила она. – Этот новенький, Азиз, звонил из Йоркшира. Говорит, они хотят, чтобы он взял восемь животных, а не семь. Восьмой – наполовину облезший пони, который едва передвигает ноги. Что ему делать?
– Там Джон Тигвуд, – сказал я. – Если он возьмет на себя ответственность за этого пони, мы перевезем его. А то вдруг он умрет по дороге. Скажи Азизу, пусть возьмет у Тигвуда расписку, освобождающую нас от ответственности, с подписью, датой, временем, все как положено.
– Хорошо.
