– Я ведь выступал на двух из них! – воскликнул я. – Это были великолепные лошади.
– Наконец-то ты понял, – обидчиво заметила Лорна.
– Да ничего я не понял. Кто есть кто?
– У них на сбруе ярлыки.
Я подошел к коню, которого держал Тигвуд, пока его осматривал ветеринар, и прочитал кличку – Петерман. Потрепав коня по морде, я вспомнил скачки, которые мы вместе выиграли и которые проиграли двенадцать с лишним лет тому назад. То были дни, когда этот жалкий остов был упруг и мощен, голова гордо откинута назад – звезда первой величины. Если верить списку, сегодня ему был двадцать один год, что по человеческим меркам равняется девяноста годам.
– Он в порядке, – сказал ветеринар. – Просто устал.
Тигвуд одарил меня торжествующим взглядом:
“А я что говорил” – и увел моего старого приятеля в конюшню.
– Он самый молодой, – заметил я, рассматривая список.
Пока разгрузка продолжалась, стемнело, и я включил все огни фургона, и внутри и снаружи, чтобы было посветлее. Ветеринар дал “добро” на всех путешественников за исключением двух, из переднего стойла. При виде их он только покачал головой.
В наихудшем состоянии был старый пони. Несчастное животное едва держалось на ногах. О том, как он сойдет по сходням, страшно было и подумать.
– У него подагра, – сказал ветеринар. – Лучше его усыпить.
– Ни в коем случае, – с возмущением заявил Тигвуд. – Его очень любили. Я пообещал хорошо устроить его, и я это сделаю, его хозяйке пятнадцать лет. Она заставила меня пообещать.
Я вспомнил, что Майкл Уотермид говорил о своих собственных детях: “Они не понимают, что иногда надо умереть”. Тигвуд-то понимал и, пытаясь поддержать их жизнь любой ценой, действовал как фанатик, не забывающий, однако, о своем кармане.
– По крайней мере, позвольте мне обработать его болячки, – предложил ветеринар, имея в виду облысевшие участки кожи, и Тигвуд неохотно согласился.
– Завтра, – сказал он и буквально спихнул бедное животное со сходней, причем при этом пони едва не упал.
– Гадость какая, – вполголоса сказала Лиззи. Но Лорна услышала и резко сказала:
– Гадость – это люди, которые убивают лошадей, потому что они состарились. – Но я видел, что она пытается подавить собственные сомнения. – Старые лошади имеют право жить. Центр для престарелых – прекрасное начинание.
– Да, – сухо сказала Лиззи.
Лорна недружелюбно посмотрела на нее, затем повернулась ко мне.
– Ты не ценишь усилий Джона, – набросилась она на меня. – И не начинай всю эту муру насчет избавления животных от страданий. Откуда тебе знать, страдают они или нет.
Я подумал, что уж это-то видно невооруженным глазом, но спорить с ней я не собирался. Да и, честно говоря, я знал много лошадей, которые вполне благополучно дожили лет до двадцати пяти. Мой отец, тренер, старательно ухаживал за своими любимыми лошадьми, пока они не умирали своей смертью, кормил их овсом, а зимой ставил в теплое стойло. Они и выглядели куда лучше, чем сегодняшняя отощавшая компания.
– Приятно было снова повидать старину Петермана. – сказал я. – Уверен, владельцы по заслугам оценят твои усилия.
– И Джона?
– И Джона, – согласился я.
Втроем мы смотрели, как Тигвуд тащит пони в стойло, – больные копыта бедняги скользили при каждом шаге, а голова была низко опущена от боли. Пятнадцатилетнюю владелицу так переполняла любовь, что не осталось места жалости, ужасное сочетание.
Лорна тряхнула головой, заранее отметая всякую критику. Ветеринар снова покачал головой. У Лиззи на лице все еще была гримаса отвращения. Азиз пожал плечами. Довез их живыми, больше от него ничего не требовалось.
Тигвуд поставил пони в стойло и пошел открывать дверь конторы. Мы все потянулись за ним, наполнив до отказа маленькую комнатку в пятнадцать квадратных футов, освещенную лампой дневного света и заставленную шкафами. На линолеумном полу для уюта лежали два больших цветных половика, а стены были увешаны фотографиями старых лошадей, пасущихся в поле. Тигвуд направился к двум стоящим рядом металлическим письменным столам. На одном – компьютер и принтер, на другом – различные приспособления докомпьютерной эпохи. На одном из шкафов с папками выстроились банки для сбора пожертвований, на другом – электрический чайник. На книжных полках недвусмысленно были выставлены издания, посвященные медицинским вопросам и содержанию старых племенных лошадей. Имелись там и три с виду удобных кресла с шерстяной обивкой, а на окнах висели вполне приличные синие занавески. Если бы кто-либо из владельцев вздумал появиться на пороге этой комнаты, то у него создалось бы впечатление, что каждый пенни тратится на дело, но вместе с тем позволяется некоторая роскошь, привычная для владельцев скаковых лошадей.
Надо отдать ему справедливость, подумал я, по крайней мере здесь, внутри, он все продумал хорошо.
Он потребовал от ветеринара короткую справку относительно того, что шесть лошадей (клички прилагаются) без происшествий прибыли из Йоркшира и находятся в удовлетворительном состоянии. Одна лошадь (кличка прилагается) нуждается в особом уходе в связи с признаками явного утомления. Один пони болен и нуждается в лечении. Транспортировка произведена компанией Крофта. Все лошади переданы центру для престарелых.
Удовлетворенный Тигвуд снял со справки ксерокопию и со злорадной усмешкой протянул ее мне.
– Ты много суетился по пустякам, Фредди. Теперь плати по счету. Я не собираюсь.
Я пожал плечами. Я попросил помощи, получил ее и не имел ничего против того, чтобы расплатиться. По существу, справка гарантировала меня от каких-либо претензий, которые могут прийти в голову Тигвуду по получении от меня счета. Я сказал, что рад, что все лошади в порядке, но ведь не вредно было в этом и убедиться?
Переполненные самыми разнообразными чувствами, мы вышли из конторы. Ветеринар, помахав на прощание рукой, уехал, а Тигвуд и Лорна снова залезли в фургон, чтобы добраться до фермы, где они утром оставили свои машины. Лиззи и я последовали за ними. По дороге Лиззи поинтересовалась, не было ли это бурей в стакане воды.
