Читаем без скачивания Белая ласточка - Ольга Коренева

— Чего-то мороженого не видно, — сказала Томка.

— А вон, крем-брюле, — откликнулась раздатчица, выкладывая на стойку железные вазочки с жемчужно-коричневатой массой. Девушки разочарованно переглянулись. На всех углах торговали мороженым, а здесь, как назло, нормального мороженого не было, какое-то крем-брюле. Очередь подвинулась, студент впереди быстро перечислял кассирше:

— Все в квадрате: суп, салат, люля, брюля...

— Три сорок, — объявила кассирша.

— О-ля-ля! — присвистнул студент. — Ладно, обойдемся без брюли! — Он обернулся к товарищу: — Витек, суй мороженое обратно.

— Бедные студенты, — нарочито громко заметила Тома и вздохнула: — Не тянут на повышенную. Свет, угостим их мороженым, что ли?

— Ишь, какие бойкие девчушки, — студент с удивлением глянул на Томку. — От горшка два вершка, а уже кадрятся.

Томка хихикнула, великосветски подняла брови и была, видимо, польщена этим «кадрятся», которое по полному праву приняла только на свой счет.

Пока студенты рассчитывались у кассы, Томка покручивала бедрами, глазела по сторонам и весело болтала.

— Эх, житуха наступила! — говорила она. — Мои на курорт укатили, я одна теперь! — она передернула плечами, совсем как Джульетта Мазина в «Ночах Кабирии». Да и внешне Тома на нее походила: худенькая, беленькая и очень живая. Медлительная Светка возвышалась над ней по-лошадиному, на целую голову.

— И у меня все уехали, — промямлила она.

— И Гарик тоже? — спросила Тома и завертела головой во все стороны.

— Угу, — ответила Света.

Тома заходила иногда к ней уроки делать, но вместо уроков они всегда валяли дурака — все втроем, с Гариком вместе.

— Ха! — сказала Тома. — Теперь у тебя тишина, как в морге! Знаю я твоего братца, он вечно грохочет, как джинн, которого впихивают в бутылку из-под столичной, ха!

Она засмеялась. Свете тоже стало смешно. А Тома вдруг совсем затряслась от хохота и показала глазами куда-то в угол:

— Гляди, гляди, во!

За столиком в углу компания каких-то иностранцев сидела: до лоска черные, туго зачесанные волосы, белоснежные манжеты в запонках, скупой стол и шумное веселье вокруг одной бутылки. Белки глаз и зубы блистали в улыбках, особенно когда смуглые латиноамериканцы (так показалось Светке) поглядывали на девушек.

— Знаешь, Том, я лучше подожду тебя на улице, — сказала она.

Но Тома независимо передернула плечами:

— Ах, ах, застеснялась испанских мальчиков?

Потом они взяли мороженое и молочный коктейль и сели за свой столик. Тома пригладила челочку, покосилась на испанцев, и прошептала:

— Ха! Смотрят, будто в первый раз белую женщину увидели.

Она жеманно повела плечом, куда-то в пространство состроила глазки.

— Коктейль кислый, фу! — отозвалась Света. И, придвинув вазочку с мороженым, стала есть.

Тома деланно подняла брови, уставилась на нее.

— Во! — сказала она. И стала разглядывать подругу с таким интересом, будто это не Света ложечкой ест мороженое, а сидит факир и глотает шпагу.

— Чего ты? — смутилась Света.

Тамара глядела на нее все так же. Света перестала есть, сказала:

— Слушай, не смотри на меня так, когда ем.

— А чего? — спросила Тома.

Света буркнула:

— Подавиться можно.

Дома было до странности спокойно. Ни голоса маминого, непрерывно сверлящего, ни возни и стукотни Гарика — вечно он что-то паял, плющил, заколачивал, завинчивал. На этой почве у него часто бывали стычки с родителями... А сейчас так тихо! Словно ватой заволокла уши тишина. И это настолько хорошо показалось Свете, что она обрадовалась: сейчас можно делать все, что угодно. Ну вот хоть ложись на пол и ногами дрыгай, никто и слова не скажет! Это же здорово, это свобода! Освобождение!.. А от чего освобождение-то?

«От родительского ига, — подумала Света. — Да! Ведь мы с Гариком с самого раннего детства находимся под игом».

И она вспомнила, как в детстве не разрешали ей смотреть телевизор. Кроме детских передач. Однажды она спряталась за диван, ковриком накрылась, чтобы не заметили, и смотрела. Мама подумала, что коврик просто съехал с дивана на пол, подняла его и увидела дочь. Здорово Светке влетело тогда... Позднее ей не позволяли ходить в кино на фильмы «до шестнадцати». Но она все равно пробиралась на эти фильмы — через заднюю дверь, когда зал проветривали. Во время очередной такой вылазки ее поймала билетерша и отвела за руку к родителям. Опять попало! Впрочем, попадало-то ей довольно часто. Слишком много было родительских запретов. Со временем Света научилась их обходить. «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет», — приговаривала она запомнившиеся слова из песенки.

Запретов и сейчас немало. Например, запрещается отцовские книги читать. У него целое собрание переводной прозы. Только папа не любит, чтобы его вещи трогали. А мама считает, что «иностранная литература развращает». Поэтому папина комната всегда заперта. Ну, ничего, у Светы есть отмычки, и не одна отмычка, а набор целый — Гарик сделал.

Пусто в квартире. Красота! Недурно бы отметить освобождение от «ига». Света подбросила на ладони оставленные «на жизнь» деньги. Чего там экономить!.. Она побежала в магазин и — на все — накупила изюма и сгущенки. Шикарно! Да здравствует независимость!

Весь следующий день Света провела дома. Открыла отмычкой папину комнату, выбрала стопку «запрещенной литературы». А мать бы сейчас заниматься заставила, физику учить! Такое при ней не почитаешь. Она бы велела программные книги читать...

Света читала как заведенная, страницу за страницей. Когда уставала, шла на кухню, ела изюм со сгущенным какао. От этого начинало тошнить, и она снова хваталась за книгу.

Физику сдала на тройку. Что ж, большего ей и не надо. «Если учесть, что я не готовилась, то и эта тройка — признак гениальности», — решила Света. Томка тоже сдала на три.

А сдавали они здорово! За минуту до начала экзамена Света подошла к школе. Все уже нервно листали свои тетради. Все уже давно толклись на школьном крыльце. И Тома тоже, но она ничего не листала. А просто сидела на ступеньке и причесывалась. Света подошла и подумала, что экзамен она провалит. Но не огорчилась. Ей все равно было, как будто это не она собирается сдавать физику, а кто-то другой, совсем ей незнакомый. Она безразлично спросила у Томки:

— Ну как, нервишки пошаливают?

— Да вроде нет. Спокойно, как в могиле, — ухмыльнулась Тома.

— Что делать-то будем, всегда завалим?

— Переэкзаменовочку-с заработаем-с, — ответила Тома с интонацией Бальзаминова, собирающегося жениться.

Потом всех позвали в класс, предварительно отобрав книги и тетради. Но едва ученики заняли свои места, как у всех откуда-то взялись справочники, тетради, учебники. Вытащила и Томка из-под кофты пухлую тетрадь, с любопытством принялась изучать ее. Сейчас она напоминала биолога, который только что нашел неизвестное науке насекомое... Кто-то кому-то перекинул открытку: на одной стороне — Джоконда, а на другой — уменьшенное фото какого-то текста. Конспект первых семнадцати билетов. «Вот бы перехватить конспектик! Как бы это сделать!» — раздумывала Света. Но тут из-под парт выскочило несколько рук, открытка молниеносно исчезла. Так исчезают карты в пальцах шулера.

Тихо было в классе. Только с парты на парту перепархивали тетради да исписанные мелко листочки. Проворно, как бабочки, перемещались по комнате справочники и книги, но стоило учителю взглянуть на класс, как все это порхание и движение вмиг замирало: лишь усердно склоненные затылки видел педагог.

В билете был теоретический вопрос и две задачи. Ни то и ни другое у Светы не получалось. Тщетно она размышляла о первой космической скорости, формулу которой следовало вывести. Ничего не могла вспомнить. В голове — сплошной вакуум. Кстати, на вакуум была вторая задачка. А первая — на гравитацию. Потом к ней подсел молодой ассистент и наводящими вопросами все подсказал. Свете только его мысли развивать осталось. Тройку поставил.

Остальные экзамены тоже сдала на тройки. О'кей!

Сегодня? А что сегодня? Ах да. Сегодня — последний день нарушения родительских запретов. А плевать ей на все их запреты с многоэтажной башни!

Последний день — плевать. А дальше уж не поплюешь.

Вот и вернулись. Дома сразу стало шумно.

...Дождь и дождь. Садится Светка на подоконник, открывает окно. Запах листьев и дождя. Плывут внизу зонты по мокрому асфальту. Черные, клетчатые, пестрые круги. Пестрых больше — это зонты японские, они дорогие.

Завтра у них в школе торжественный вечер. А дома шум. Родня набежала. Свету поздравляют, засыпают подарками. Но ей не весело. Она, конечно, изображает на лице восторг, из вежливости, но не весело Светке, нет!.. Эх, зажать бы уши и запереться от всех в ванной.

Мама шьет для Светы платье к праздничному вечеру. То и дело зовет ее примерять. Света быстро раздевается, одевается — приплясывая, чтобы вид был радостный. «Настоящий стриптиз. На что мне вообще платье, — злится она про себя, — я ведь ничего не хочу». А в комнатах — голоса гостей, и громче всех, конечно, властный четкий мамин голос. И вдруг вспоминается Свете другой голос: тихий, медленный. Толин голос... Того самого Толи. Листья душисто и ломко шелестят под ногами. Они идут в парном, грустном запахе листьев. Толя и она. Впрочем, второй-то раз они ходили в кино втроем: она, Толя и Томка. Так уж вышло.