— Тогда Вы вспоминали стихи брата. Он мне тоже читал некоторые… Они понравились даже моему дедушке, который не любит, как он утверждает стихов. Вам ведь они тоже нравятся?
— У меня это по-другому. Когда я их вспоминаю, Андрей как бы становится рядом со мной… это трудно объяснить.
— Я понимаю, — тихо сказала девушка. Глаза ее затуманились и потемнели, стали почти синими. — Как тонко он чувствовал и как много понимал. Помните?
Очисть свой дух от мутной пены,От паутины суетыИ гулкий благовест вселеннойВ самом себе услышишь ты.
Алексей молчал, Эа — тоже. Заря за окном догорала. В комнате сгущались тени. Тишину нарушали только далекие, приглушенные звуки улицы.
— Алексей Иванович, — прервала молчание Эа, — Вы мне так и не ответили, почему Вы так легко расстаетесь с Землей?
Алексей, не меняя выражения лица, тихо и размеренно. — Потому, что я влюблен в Вас без памяти.
Лицо девушки побелело… глаза расширились…
— Нет, Эа, я шучу, конечно, — он улыбнулся широкой и доброй и виноватой улыбкой. Он никак не ожидал такой реакции. — Извините, но мне показалось, что я имею право на такую шутку, ведь я старше Вас почти в три раза.
Краска прихлынула к девичьему лицу, Эа улыбалась, но, как показалось Алексею, слегка натянуто.
Лицо Алексея снова стало «непромокаемым». — Впрочем, в каждой шутке есть доля правды.
— Вы опять надо мной смеетесь! — Эа махнула рукой и улыбнулась, теперь уже совсем непринужденно. — А что касается возраста, то это надо еще посмотреть. Я уже говорила Вам — у нас другой масштаб времени. И как считать, мне можно насчитать и лет триста с лишним. Вот так-то, — она помедлила.
— Кстати, у Вас так и не разобрались, почему библейские праотцы жили по много сотен лет и сочли это вымыслом. Но… об этом в другой Раз. Мне пора, да и Вам нужно свои дела завершить. Помните — завтра в пятнадцать ноль-ноль.
— Это не проблема. Завтра утром я схожу в свое посольство и по факсу дам все необходимые распоряжения.
— А тетрадь? Что Вы хотите сделать со стихами Андрея?
— Ее перешлют сюда моему новому другу.
— Философу?
— Да, ему, — улыбнулся Алексей, — я позвоню ему об этом. Правда я еще не знаю, как объяснить ему и Жаклин — жене Андрея, что мы никогда не увидимся больше и не сможем даже связаться. Очень бы не хотелось, чтобы они это неправильно поняли.
— Об этом не заботьтесь, я все устрою. До завтра. — Эа подала руку, Алексей наклонился и поцеловал ее. Губы ясно ощутили легкую дрожь тонких полупрозрачных пальцев.
Она, не отнимая руки, очень тихо спросила. — Хотите, я на прощанье немного поколдую?
— С радостью, — так же тихо ответил он. Она взяла его за обе руки и глянула в самые глаза. И как тогда в «Сокольниках», только в обратном порядке — сначала где-то по краям, потом все ближе и ближе к ее глазам затанцевали световые пятна. Вот и два сиреневых пятна задрожали и расплылись и остались только неясные блики, самые яркие из которых вспыхивали крохотными звездочками.
Перед ним был пруд, и в нем смеялось солнце. Ветви ивы качались над самой водой и в такт им солнечные блики возникали, множились, разбегались и исчезали. И тихая музыка… очень знакомая, очень… Звуки едва уловимы — поют блики солнца… Бах, партита номер один, — вспомнил Алексей, — мама так любила это слушать, когда отец садился за рояль… Мама…
— Алеша! — вдруг позвал голос матери. — Алеша, иди сюда, смотри, что Андрюша нашел. Алексей повернулся и увидел маму — молодую, светловолосую и босоногую в легком голубом платьице. Глаза ее светились и смеялись. — Иди скорей, — она протянула руки. Алексей побежал к ней по высокой траве изо всех сил. Мама подхватила его на бегу, подбросила вверх над собой и, поймав, крепко прижала к груди.
Мама… Где же ты была так долго?
Мама улыбнулась, поцеловала Алешу в лоб и опустила на траву рядом с братом.
— Алешка, смотри, — Андрей разжал ладонь, в ней неярко поблескивал плоский полупрозрачный камень. — Это не простое стекло, через него видно наше солнышко.
Алексей взял стекло и глянул через него вверх на солнце.
— Ой, мама, оно улыбается!
Он повернулся, но мамы нигде не было, лишь далеко над самым горизонтом таяло в небе светлое облачко.
Алеша повернулся к брату — перед ним стоял другой Андрей, взрослый. Волосы его были совсем-совсем серебряные, а глаза — добрые и грустные. Алексей огляделся вокруг и увидел, что и трава и цветы на лугу стали маленькими, а даль раздвинулась.
— Алеша, — сказал Андрей, — помнишь у Лермонтова:
«В минуту жизни труднуюТеснится ль в сердце грусть:Одну молитву чуднуюТвержу я наизусть.»
Помнишь? Я знаю такую молитву. Она тебе пригодится в твою «минуту жизни трудную». Обратись лицом к солнцу и повторяй за мной.
«О, Великий Даждьбог, давший жизнь на Земле всякой сути,Светоносные очи свои обрати на заблудшия внуцы,Просвети помраченный наш разум,Ну, а счастье мы сами найдемПо дороге к заветным истокам:Души, земли от скверны очистим,Зашумят вековые леса, одаряя целебным дыханьем,Встанут росные травы в лугах,И наполнятся золотом нивы…
О, Великий Даждьбог, давший жизнь на Земле всякой сути,Светоносные очи свои обрати на заблудшие внуцы,Выжги в наших сердцах шакализм,А шакалы рассеются сами.Совесть светлую в души верни…Тяжела ее скорбная ноша,Но и Мрак без нее — нестерпим!
О, Великий Даждьбог, давший жизнь на Земле всякой сути!Светоносные очи свои обрати на заблудшия внуцы,Отврати от насилия нас,Ну, а в братстве мы сами сойдемся.Сколько пролито крови и слез,Ну, а много ли радости в жизни!Дай нам мудрость,Врага разгадав,Что терзает и душу, и тело,Не топор в руки взять, а весы.»
Слова молитвы волнами света накатывались на Алексея и замирали где-то в самой глуби его существа. Голос Андрея отдалялся и, наконец, затих, но струи света не иссякали, а текли и пели. Алексей растворился в этом потоке целиком… без остатка. Ничего и нигде… ничего и нигде не было, не существовало кроме тихой безграничной радости… в море света… безграничном…
Далеко-далеко ударил колокол: «А-У-МММ…»
Алексей вздрогнул и очнулся, он стоял один в пустой комнате у темного окна.
— Фу ты… Я стал стоя спать, как лошадь. Какой чудный сон… А может быть Эа мне тоже приснилась?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
