Читаем без скачивания СЕКСУАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА В РОССИИ Клубничка на березке - Игорь Кон

Сталинская сексуальная политика была последовательно репрессивной, основанной на подавлении и отрицании секса. Была ли она успешной?

Если иметь в виду искоренение сексуальной культуры и адекватного представления сексуальности в общественном сознании - безусловно, да. Все знания и цивилизованные представления об этой сфере жизни были выкорчеваны основательно и без остатка. Несколько поколений советских людей были выращены в атмосфере дикого сексуального невежества и обычно сопутствующих ему тревог и страхов. До 19б0-х годов секс был практически неназываемым, о нем не было никакой публичной информации. Собственной научной литературы не было, а иностранные книги не доходили даже до спецхранов и даже в научные библиотеки заказывать их было небезопасно.

Мне вспоминается в этой связи такой случай. В относительно либеральные 19б0-е годы, чтобы рационально и экономно тратить дефицитную валюту, отпущенную ленинградским библиотекам на покупку иностранной научной литературы, я консультировал их комплектование по философии, истории и социологии. Однажды, увидев в каталоге дешевую и, судя по аннотации, информативную книгу американского психиатра Фрэнка Каприо о половых преступлениях, я рекомендовал Публичной библиотеке ее выписать. Через год или больше мне звонит встревоженный цензор В. М. Тупицын, интеллигентный человек, с которым у меня были хорошие личные отношения. - Игорь Семенович, вы заказывали книгу Каприо? - Да, а что? - Страшный скандал! Мне сейчас звонил из Москвы взбешенный начальник Главлита, говорит, что это порнография, ее нельзя держать даже в спецхране, они хотят книгу уничтожить и требуют вашей крови. Пишите объяснительную записку. - Я книги не видел, но судя по аннотации - это не порнография. - Хорошо, я попытаюсь их уговорить, чтобы книгу прислали сюда временно, на мою личную ответственность, посмотрим вместе.

Когда книга пришла - все стало ясно. Как и рекламировалось, это была популярная книжка, основанная на опыте судебно-медицинской экспертизы, но автор цитировал подследственных, которые говорили, естественно, не по-латыни, а живым разговорным языком. Какая-то дама в Главлите прочитала, пришла в ужас, доложила начальству, и пошла писать губерния. Мы написали объяснение, московское начальство успокоилось, а книжка осталась в спецхране Публичной библиотеки. Но если бы Тупицын позвонил не мне, а в обком партии, я имел бы серьезные неприятности.

Почти вся сексологическая литература лежала на спецхране вплоть до 1987 г. Администрация библиотек "бдела" еще больше цензоров. Марк Поповский вспоминает, что в Ленинской библиотеке, ему, врачу по образованию и известному писателю, отказались выдать сочинения Фрейда. То же самое делали в Ленинградской публичной библиотеке, хотя формально книги Фрейда не входили в списки запрещенной литературы. Однажды, когда мои студенты пожаловались на это, я даже устроил библиотечной администрации выволочку от Горлита, который был оскорблен тем, что библиотекари узурпировали его права. Впрочем, им гораздо чаще попадало за то, что они "недобдели".

Да что там Фрейд! Советские книги по сексопатологии в научных библиотеках - в обычных библиотеках таких книг вовсе не было! - не выдавались даже врачам без специального письма с места работы, удостоверявшего, что товарищ занимается именно сексопатологией, а не просто удовлетворяет свое нездоровое любопытство. Это прекратилось только после того, как уже в эпоху "перестройки и гласности" я высмеял эту практику на страницах теоретического журнала ЦК КПСС "Коммунист". Раньше этого нигде бы не напечатали, - существование цензуры и ее порядки были такой же тайной, как и секс.[128]

Но, уничтожив сексуальную культуру, Сталин и его преемники не смогли уничтожить секс и даже полностью подчинить его своему контролю. О сексуальном поведении советских людей за 35 лет (1930-1965) объективных данных нет вовсе, только разрозненные и крайне субъективные личные воспоминания. Но как только жизнь стала чуточку посвободнее, выяснилось, что и ценностные ориентации, и сексуальное поведение советской молодежи имеют мало общего с официальными представлениями и развиваются в том же направлении, что и на Западе.

Появились и желающие изучать эти процессы.

Первым таким энтузиастом был мой аспирант в Ленинградском университете Сергей Голод. Когда, под впечатлением от книги Кинзи, он в начале 1960-х гг. выразил желание заняться изучением сексуального поведения советской молодежи, я сразу же сказал ему, что в наших условиях эта тема опасна и "недиссертабельна", но тем не менее разрешил попробовать. Это была поистине героическая работа. Анкеты нужно было согласовывать в обкоме партии, где ко всему придирались. Например, вопрос о количестве партнеров был снят, потому что заведующий отделом обкома спросил:

"Что это значит? Лично я живу со своей женой" (ленинградская интеллигенция хорошо знала, что "лично он" жил также с одной из балерин Кировского театра). Очень трудно было организовать и сами опросы.

Когда в 1969 г. диссертация Голода, которую он писал вдвое дольше положенного срока, была представлена к защите, последовал грозный звонок из обкома: кто посмел писать о таких вещах?! Защиту пришлось отменить. Мы переделали автореферат, убрали цитаты из Коллонтай и назначили защиту в Москве, в Институте конкретных социальных исследований (ИКСИ) Академии Наук, где я в это время заведовал отделом и где атмосфера была лучше, чем в Ленинградском университете. На сей раз диссертацию затребовали в ЦК комсомола; первый секретарь ЦК Е. М. Тяжельников заявил, что работа Голода - "идеологическая диверсия против советской молодежи", и если защиту не отменят, он будет жаловаться в ЦК партии.

На самом деле ничего особенно крамольного, если не считать того, что советская молодежь, как и всякая другая, имеет добрачные связи и относится к этому спокойно, в диссертации не было, и на нее было много положительных отзывов. Но ИКСИ и без того находился под огнем партийной критики. Поэтому в день защиты было объявлено, что из-за болезни диссертанта, который демонстративно присутствовал в зале, защита "откладывается". Больше к этому вопросу не возвращались. Голод вскоре защитил другую диссертацию, о работающих женщинах, у которых, конечно же, секса не было. Ленинградский обком не поленился проверить, что новая диссертация не включала никаких данных из первой работы. Дальнейшие материалы о сексуальном поведении молодежи Голод собирал уже на свой страх и риск, в свободное от работы время.

Голод сделал очень много. В 1965 г. он опросил 500 студентов из 10 ленинградских вузов и 205 представителей молодой интеллигенции, в 1969-70 гг. - 120 ленинградских рабочих и служащих, в 1972 г. - еще 500 ленинградских студентов, в 1974 г. - 334 молодых рабочих, в 1978 г., в рамках проекта о студенческом образе жизни, - 3700 студентов 18 вузов РСФСР отвечали на вопрос о мотивах ухаживания и половой связи, в 1978 и 1981 гг. было опрошено по 250 супружеских пар, в 1989 г. - еще 250 интеллигентов.

Данные Голода, опубликованные в ряде книг и статей,[129] - единственный социологический документ о сексуальном поведении и установках советской молодежи 1960-1980-х годов. Хотя его выборки и опросники не всегда сопоставимы, общие тенденции развития выступают в них достаточно отчетливо, особенно если дополнить их другими социологическими, демографическими и медицинскими данными.

При всей социально-политической и культурной изолированности советского общества от Запада, динамика сексуального поведения и установок советских людей в основном и главном была той же, что и там.

Прежде всего, налицо глобальный процесс изменения и ломки традиционной системы взаимоотношений полов и половой/гендерной стратификации. Отношения мужчин и женщин во всех сферах общественной и личной жизни становятся более демократическими и равными, а стереотипы маскулинности и фемининности - менее полярными, чем прежде. Это дает больший простор развитию индивидуальности, которая уже не обязана втискиваться в прокрустово ложе привычных полоролевых стереотипов (сильный, агрессивный мужчина и нежная, пассивная женщина), но одновременно порождает целый ряд социальных и психологических проблем и конфликтов.

Соответственно этому меняется состав, ролевая структура и социальные функции семьи. В результате снижения рождаемости и "нуклеаризации" семьи, она, особенно в городе, становится менее многочисленной. Общий показатель фертильности в СССР с 2,8 детей на женщину в 1958-59 гг. к 1988 г. снизился до 2,45 (в Российской Федерации - 2,1). По мере того как некоторые старые социально-экономические функции семьи отмирают или приобретают подчиненное значение, происходит психологизация и интимизация семейных отношений, все большая ценность придается психологической близости, интимности между членами семьи и особенно - супругами. Это повышает автономию и значимость каждого отдельного члена семьи и идет параллельно повышению индивидуальной избирательности брака. Брак по свободному выбору, который обычно символизируется как основанный на любви, более интимен, но одновременно более хрупок, чем традиционный. Отсюда - увеличение количества разводов; среднегодовое число разводов на тысячу супружеских пар в Российской Федерации выросло с 6,5 в 1958-59 до 17,5 в 1978-79 гг.[130] У людей появилась установка на возможную временность брачного союза (понятия "серийной моногамии" в США и полуироническое выражение "сбегать замуж" у молодых советских женщин). Обращает на себя внимание также рост числа одиночек, которые по тем или иным причинам вообще не вступают в зарегистрированный брак. В СССР число мужчин 25-29 лет, не вступивших в брак, выросло с 1959 по 1970 г. на 14, а в группе 30-39-летних - на 4 5 процентов.[131]