Решение пойти на службу к немцам было в большинстве случаев свободным или же полусвободным, то есть совершенным под давлением обстоятельств, лишь в некоторых случаях сравнимым с прямой угрозой жизни. Сознательность выбора бойцов в значительной степени отличала принцип комплектования коллаборационистских частей от Красной армии или Вермахта, куда призывали всех подряд под угрозой расстрела. Неслучайно вспомогательные «восточные» батальоны в германской армии официально именовались «добровольческими формированиями» («FreiwШigenverbande»).
Ленинградский диссидент Михаил Хейфец вынужденно провел несколько лет под одной крышей с этими ветеранами Второй мировой войны и в своих мемуарах противопоставил их идейным банде-ровцам: «Экс-каратели и экс-старосты иногда были вовсе не плохими от природы людьми и добрыми иногда — но они все, почти без исключения, казались мне морально сломленными, причем не зоной или войной, а еще раньше, почти изначально. Они казались нормальными советскими людьми, то есть слугами власти, любой власти — что гитлеровской, что советской, что польской, что, если появится, своей украинской. Часто это были просто человекообразные автоматы, роботы, запрограммированные на исполнение любого приказания: недаром среди самых кровавых гитлеровских убийц можно было обнаружить людей, которые после войны — до ареста — числились советскими активистами и орденоносцами. Не буду притворяться, я иногда жалел их, хотя отлично понимал, сколько людей от них пострадало, скольких они убили (и среди них — моих земляков), убили людей, мизинца которых не стоили. Честное слово, иногда казалось, что вины у них не больше, чем у овчарок, которые лаяли на заключенных концлагерей, — не больше они понимали, чем эти овчарки, и что, если посадить овчарку на 25 лет в тюрьму, какой в этом смысл?»[495]
Исследования Ивана Дерейко подтверждают традиционное советское обозначение «предателей» — шкурники. Часто прямые мотивации полицаев были совсем простыми: сравнительно высокая зарплата, льготы, в частности, при наделении землей, получение хоть какой-то власти[496]. Именно поэтому костяком, т. е. структурообразующей социальной прослойкой коллаборационистских формирований стал так называемый партсовактив и советские госслужащие. В абсолютных цифрах, пожалуй, в полиции их было даже больше, чем среди партизан. Диссертационное исследование Ивана Дерейко основано на анализе 311 личных дел бывших полицейских, а также иной многочисленной документации НКВД и НКГБ. В отдельных полицейских батальонах представителей партсовактива насчитывалось до 70 %. Согласно подсчетам и выводам автора, доля таких «природных слуг режима» в полицейских формированиях Украины в среднем составляла одну треть. В партизанских отрядах представителей партсовак-тива было заметно меньше. Учитывая то, что в целом в 1941–1944 гг. полицейских было больше, чем партизан, можно полагать, что советские аппаратчики и сталинские госслужащие на оккупированной немцами территории шли в основном не в партизаны, а в полицию.
О своем основном враге в УШПД сообщали партизаны Каменец-Подольской области: «Полиция, как правило, комплектовалась из людей разложившихся, потерявших всякий моральный облик, насквозь продажных элементов, но знающих данный район, знающих советский актив, коммунистов и комсомольцев. Так, например: начальником окружной Шепетовской криминальной полиции был Константин Нейман, работавший при советской власти начальником уголовного розыска и ВРИО начальника Славутского райотделения НКВД, начальником Славутской городской полиции был Ткаченко — Дурасов, ранее работавший в Олевском погранотряде, унтер-офицером плужанской полиции был бывший начальник погранзаставы Бережнов»[497].
Пожалуй, ничто так не символизирует советский кадровый состав полиции, как вехи жизненного пути уроженца Станислава (сейчас — Ивано-Франковска) Семена Блюменштейна, с 1919 г. носившего фамилию Барановский. В 1920-е гг. он служил на руководящих постах в Подольском ГУБ ЧК (г. Винница) и Могилев-Подольском поветовом (районном) отделе ЧК. В автобиографии карьерист писал о своей «работе»: «По натуре жесток был и остаюсь к врагам народа. Собственноручно расстреливал сотни к[онтр]-р[еволюционеров]»[498]. В начале 1930-х гг. он служил на должностях заместителя начальника Главного управления НКВД Грузинской ССР, а потом Таджикской ССР. В 1941 г., скрыв еврейскую национальность и карательный опыт, Барановский стал начальником Краснопольской районной полиции на Сумщине. В 1944 г., утаив подробности своей деятельности под оккупацией, бывший полицай возглавил тергруппу НКВД УССР «Заднестровцы», с которой в тылу Вермахта прошел сквозь всю Западную Украину в Юго-Восточную Польшу. А потом выявилась замешанность Барановского в казнях заложников в 1942–1943 гг., истязаниях подозреваемых, участие его подчиненных в убийствах партизан и их помощников из числа населения. Более того, 13 февраля 1945 г. подследственный заявил: «Я сам лично расстрелял [жителя села Ме-зеновка] Годованника»[499], который был советским активистом. В августе 1945 г. Блюменштейна-Барановского расстреляли.
Местная полиция создавалась по всей Украине, в том числе областях, наиболее подверженных влиянию партизан — Сумской и Черниговской. Как сообщала немецкая полевая комендатура № 194 весной 1942 г., население в целом относилось к партизанам отрицательно и сразу же сообщало об их выступлениях: «В находящихся под особенной угрозой районах Корюковки и Холмов многие мужчины добровольно включились в борьбу против партизан или пошли на охранную службу. С другой стороны, силен страх перед партизанами из-за проводимого ими террора»[500].
Не случайно воевавший в тех местах командир Черниговского соединения Алексей Федоров особо отмечал значение полиции в анти-партизанской борьбе: «Если бы не сволочи-полицейские, партизанам в 10 раз было бы легче вести борьбу с немецкими оккупантами, имея в виду, что они (полицейские. — А. Г.) знают местность, леса, всевозможные трущобы, места расположения партизанских отрядов и только благодаря активной части личного состава полиции (кулаки, уголовники, лица репрессированные по разным политическим мотивам) немецкие части и экспедиционно-карательные отряды временами имеют некоторый успех в борьбе с партизанами»[501]. Во время выступления на собрании коммунистических партизанских функционеров 13 ноября 1942 г. первый секретарь Черниговского обкома выразился еще более определенно: «На Украине главная сила, с которой мы встречаемся — это полиция»[502].
Аналогичная ситуация была и на Правобережье Украины. С Федоровым был вполне согласен глава Каменец-Подольского штаба партизанского движения Степан Олексенко: «Вообще, немцев в тылу мало… В гарнизонах немцев от 10-ти до 150-ти человек. Остальное — это сброд из Европы. В большинстве мадьяры, потом попадаются чехи, словаки, французы и литовцы. Главные силы, которыми он (т. е. немец. — А. Г.) держит в руках народ — это полиция, липовые казаки, среднеазиаты: туркмены, узбеки, калмыки и немножко татары… Немец в лес боится идти, а полицейский, казак, туркмен идет»[503]. В другом докладе Олексенко развивал ту же мысль: «Все экспедиции немцев против партизан проводились совместно с полицией, казаками, легионерами. Эти “наши” рыскали по лесам, по кустам, как ищейки и были всегда в авангарде немцев»[504].
Советский писатель Николай Шеремет, прошедший с отрядом Алексея Федорова многие сотни километров по тылам врага, в записке Хрущеву весной 1943 г. также отмечал роль местных формирований:
«Как правило, даже по большим селам немцы не стоят, а только в районах и городах, где их гарнизоны. В селах, особенно возле лесов, много полиции. В с. Кургановка Красногорского района Орловской области в каждом третьем дворе жил полицай. Отдельные села для обороны от партизан построили дзоты… Встречались нам на Черниговщине так называемые украинские националисты или добровольцы (108-й Житомирский и 109-й Винницкий батальоны). Это шестнадцатилетние школьники, мобилизированые немцами и брошенные на борьбу с партизанами»[505].
Пантелеймон Пономаренко писал Сталину 18 августа 1942 г., что немцы использовали все средства, чтобы привлечь к борьбе с партизанами отряды из жителей оккупированных областей: «Этим они хотят достичь того, чтобы партизаны увязли в борьбе не с немцами, а с формированиями из местного населения…»[506] Очевидно, что в значительной мере эта задача была выполнена.
С середины 1942 г., исчерпав людские ресурсы Германии, нацисты начали, помимо местной полиции, создавать более крупные формирования из граждан СССР — до батальонов, а с 1943 г. — до дивизий включительно. О количественном соотношении немцев и коллаборационистов, задействованных в антипартизанской борьбе, приводятся разные сведения. Например, согласно оценке российского исследователя Сергея Дробязко, оно составляло примерно 1: 3[507]. К похожим выводам пришел украинский автор Иван Дерейко, по сведениям которого соотношение немцев и украинцев в полицейских органах РКУ было 1: 4 соответственно[508]. Согласно справке Г. Гиммлера от 10 мая 1943 г., силы полиции и СС в генерал-губернаторстве состояли на 53 % из поляков и украинцев, на 47 % — из немцев. На оккупированной же территории СССР соотношение немцев к местным жителям в структурах полиции и СС было 1:11 соответственно[509]. Речь идет о 27 543 служащих немецкой полиции порядка и полиции безопасности, с одной стороны, с другой — «восточные батальоны» (50 000 человек) и местные полицейские «индивидуальной службы» — 250 000 человек. Правда, следует учитывать, что против партизан воевали и части Вермахта.
