Читаем без скачивания Год бродячей собаки - Николай Дежнев

Опять же по совместительству академик подрабатывал политическим консультантом в каких-то могущественных структурах и точно знал, о чем говорит. Иногда он даже мелькал на голубом экране, откуда объяснял согражданам, что и почему происходит в их стране. Находились такие, кто верил.

Однако, несмотря на реверансы академика, Мария Александровна не на шутку расстроилась. Она даже подумывала сменить место работы, но уйти из института, ставшего ей вторым домом, не хватило сил, да и идти, по большому счету, было некуда. Немногочисленные коллеги, еще не сменившие свою науку на место в торговой палатке, тоже отговаривали. Хождение на работу у них давно превратилось в нечто вроде хобби или ритуала, а сам институт с успехом заменял английский клуб. Но Дорохову Маша все-таки не преминула пожаловаться.

— Ну, хочешь, я превращу твоего Версавьева в лягушку или в комара? — предложил ей Андрей. Он всячески старался развеселить Машу, но от этого делового предложения она отказалась.

— Вот если бы я была энтомологом, тогда да!

Шутки-шутками, но Дорохов обещал что-нибудь придумать, что могло бы кардинально исправить положение, и обещание свое исполнил. Буквально на следующий день в Москву рейсом из Нью-Йорка прилетел какой-то бродячий американский меценат и прямо на трапе самолета потребовал, чтобы его везли к Версавьеву. Очутившись в институте, он мельком поприветствовал академика и долго целовал ручки Марии Александровне, уверяя, что никогда в жизни не читал ничего интереснее ее научных статей. В конце беседы меценат прослезился, достал чековую книжку и тут же на колене выписал чек на сто тысяч долларов для продолжения так понравившихся ему работ. По завершении деловой части визита Дорохов лично поил американца водкой, а наутро отвез к обратному рейсу в аэропорт. Всю дорогу до «Шереметьева-2» не успевший окончательно протрезветь иностранный гость восхищался русским гостеприимством и рассказывал Андрею, что при подлете к Москве собственными глазами видел вырубленное просеками в лесу многокилометровое слово «мир». По-видимому, стюардессы строго придерживались полученных всеми без исключения экипажами указаний.

Ничего более существенного для исправления ситуации Дорохов сделать не успел. Происходившие в ассоциации события требовали от него полной концентрации и далеко не радовали. Кончалась первая неделя января — времени делового затишья, когда все приличные люди по обе стороны океана закрывают свои конторы и удаляются на отдых, прекрасно зная, что за эти несколько дней ничего с их бизнесом не произойдет. В пятницу к вечеру — а именно в это время случается большинство служебных неприятностей, — дверь кабинета Дорохова широко распахнулась и на пороге в картинной позе застыл генеральный директор ассоциации. Он только что вернулся с Багам, о чем свидетельствовали бордово-красная лысина и малиновый кончик длинного подвижного носа.

— Ну как? — поинтересовался Шепетуха тоном человека, не знающего труда и забот.

— Прекрасно! — в том же радостном ключе сообщил ему Дорохов. Последнее время он избегал общаться с непосредственным начальством, тем более, что решения по всем вопросам давно уже принимал сам без каких-либо консультаций. Эту все возраставшую неприязнь Шепетуха, естественно, чувствовал, но на рожон не лез и виду не подавал. Практически устранившись от руководства ассоциацией, Семен Аркадьевич вел жизнь рантье, не забывающего, впрочем, о собственных многочисленных интересах. Поэтому, увидев в дверном проеме знакомую худосочную фигуру, Дорохов немало тому удивился. Шепетуха тем временем продефилировал развинченной походкой к кожаному дивану, опустился на его прохладную, матово блестевшую поверхность.

— «Багама, Багама-мама…» — пропел он, безбожно фальшивя, и продолжил так же беззаботно: — Сувенирчик тебе привез, в понедельник получишь. Да, кстати, есть одно дельце…

Но Дорохов видел, что и тут Шепетуха фальшивит и невольно, насторожился. Наглый сноб, ни в грош не ставивший чужое мнение, Семен Аркадьевич вдруг начал лебезить и заискивать, подчеркивая всем своим поведением их якобы дружеские отношения.

— Пока ты прохлаждался по Парижам, — Шепетуха длинным ногтем поковырял в мохнатом ухе, — я трудился не покладая рук. На-ка, взгляни!

Генеральный директор достал из кармана пиджака сложенную в несколько раз газету и перебросил ее на рабочий стол Дорохова. Это было весьма солидное, уважаемое в деловых кругах издание, периодически публиковавшее прогнозы состояния рынка и весьма способствовавшее созданию непререкаемой репутации их ассоциации. Перед Андреем лежал последний вечерний номер, только что вышедший из типографии. Дорохов развернул газету. На первой странице в самом ее центре убойным жирным шрифтом был набран заголовок статьи: «Десятого января рубль будет стоить пятьдесят копеек». Он перевел взгляд в конец текста и, к своему удивлению, обнаружил собственные имя и должность.

— Ну что, не слабо? — поинтересовался Шепетуха, наблюдая, как медленно бледнеет лицо его заместителя. — Знаешь, сколько мы с тобой на этом заработали?

Дальнейшие действия Дорохова должны были удивить Семена Аркадьевича несказанно. Андрей медленно поднялся из-за стола и расправил широкие плечи, потом так же медленно приблизился к Семену Аркадьевичу и, прихватив того половчее, поднял сопротивлявшегося директора над головой. Подержав Шепетуху в воздухе, как это делают штангисты в ожидании судейского сигнала, Дорохов прогнулся и изо всей силы шваркнул Семена Аркадьевича о диван. Дорогая мебель отозвалась глухим, натужным стоном. Шепетуха запрыгал на пружинах, вереща:

— Ты что, совсем офонарел! Твои же тридцать процентов!

Дорохов молча, стиснув зубы, еще раз выжал к потолку живую штангу и совсем уже был готов приложить снаряд о сияющий паркет, но передумал, разжал пальцы, позволив Шепетухе по-кошачьи шмякнуться на пол.

— Пятьдесят! — пошел на уступку понятливый Семен Аркадьевич. — Больше, хоть убей, не могу, самому придется делиться…

Дорохов не ответил. Подойдя к столу, набрал по памяти номер редакции и потребовал немедленно дать опровержение.

— Я не знаю, откуда вы получили текст, я его не писал! — он бросил трубку, вытащил из кармана сигареты.

Постанывающий при каждом движении Шепетуха взобрался тем временем на диван, откуда, как из ложи, наблюдал за разошедшимся Дороховым. Тот нервно курил, расхаживая между столом и входной дверью.

— Что же ты, мразь ушастая, делаешь! — Андрей говорил зло, отрывисто, то и дело поднося к губам сигарету и коротко, нервно затягиваясь. — Какого дьявола ты полез не в свое дело!

— За «мразь ушастую» ответишь! — огрызнулся со своего места Семен Аркадьевич, но, встретившись с Дороховым взглядом, резко сбавил обороты. — Ну что ты, Андрюша, ну зачем ты так! Я хотел как лучше. Чего тебе стоит на денек-другой удвоить курс доллара, а потом вернуть все, как было. Ты же можешь, я знаю!..

— Заткнись, Семен, не сдержусь — убью! Это надо же было выдумать — удвоить… — повторил Андрей. — И обобрать людей до нитки! Ты это-то хотя бы понимаешь? Да одна твоя статья нанесла такой вред, что его ничем уже не исправишь. Теперь подскочат все цены, и я не гарантирую, что смогу их удержать. Ты, Семен, опустил весь народ!

— Ну, ты тоже говори, да не заговаривайся! Народ!.. — передразнил Шепетуха с кривой ухмылочкой. — Где ты его видел, народ-то? Шобла, толпа!.. Да и первый я, что ли, кто выдумал этот финт с рублем? «Черный вторник» не помнишь? Неужели тебе непонятно, что теперь каждый за себя? Государство, говорил Людовик, — номер его порядковый не припомню, — государство — это я!

Дорохов переждал всплеск спонтанной активности Шепетухи, вернулся в свое рабочее кресло.

— Все, Сема, уходи с глаз долой, мне надо сосредоточиться. Я не хочу иметь с гобой ничего общего.

— Не все так просто, Андрюша! — хмыкнул Семен Аркадьевич, но Дорохов оборвал его:

— Андрей Сергеевич!

— Это как вам будет угодно, — глумливо улыбнулся Шепетуха. — Только за статейку, что на вашем столе, хорошо заплачено, и будет очень трудно доказать, что вы не получили свою долю.

— А я и не собираюсь никому ничего доказывать. — Дорохов поднялся из кресла, указал рукой на дверь. — Пшел вон!

Семен Аркадьевич пожал тощими плечами, поморщился, видимо, от боли:

— Я-то пойду, но завтра, когда кое-кто увидит в газете опроверженьеце и узнает, что курс рубля и не собирается падать… Так вот, завтра эти ребята, мягко говоря, станут требовать сегрегации…

— Сатисфакции, — автоматически поправил Дорохов, но Шепетуха лишь скривился.

— Как хочешь назови, а живыми нам с тобой не уйти. Они поставили на карту все, что имели, и вряд ли будут расположены шутить.

— Обойдется, — махнул рукой Дорохов.