его мучает, и тем помогает его изгнать.
– Про оборотня! Тоже про оборотня! – испуганно перешептывались родичи. Даже Долголет, до того не показывавший тревоги, бросил на скамье недочиненную сбрую и подошел к лежанке дочери.
– Княгиней будешь! – опять вскрикнула Горлинка и жалобно застонала. Дыхание ее стало частым-частым, она задыхалась и бессознательно тянулась вперед, словно гналась за ускользающим воздухом, а злой дух в ней продолжал кричать: – Не бойся! Я не оборотень! Княгиней будешь! Вот разделаюсь… Не хочу! Пусти! Пусти…
Женщины переглядывались, глаза их стали круглыми от изумления. Милава стояла на коленях возле лежанки, сжимала руку Горлинки и сквозь слезы звала ее:
– Горлинка! Сестра моя! Очнись! Опомнись, что ты говоришь!
Но Горлинка не слышала ее и сама не знала, что говорит. Злая болезнь привела ее дух на самую грань мира живых и мира мертвых, из-за Огненной Реки лихорадка кричала о том, о чем сама Горлинка хотела умолчать, чтобы не тревожить старую и новую родню. Сама Невея, старшая из двенадцати злобных и вечно голодных сестер-лихорадок, вцепилась в нее железными когтями и тянула в Кощное Подземелье.
– Вот оно что! – прошипела бабка Бажана. – Оборотень ее испортил!
– Говорил я – не пускать его! – Долголет в бессильной злобе и отчаянии тряхнул кулаком. – Горе наше! В колыбели бы его придушить!
– Ах, проклятый! – с ненавистью шептала Бажана, опустив голову на руки. Она истощила уже весь запас проклятий и слез, но, если бы чуроборский оборотень, принесший столько несчастий, был сейчас здесь, она с неженской и нестарушечьей силой вцепилась бы ему в горло.
Родичи осенялись знаком огня, а Милава сидела, застыв, все еще сжимая руку Горлинки, потрясенная, не зная, что и подумать. Не мог Огнеяр добиваться Горлинки! Он и не смотрел на Горлинку, слова ей не сказал! Как же так? Горлинка никогда не лгала и не могла солгать в беспамятстве. Что же это? Милава была в растерянности, ее мучил страх за Горлинку, томила тоска по Огнеяру, весь мир вокруг смыкался холодной теменью. А Малинка? Стоило вспомнить ее, как слезы наполняли глаза. О добрые чуры, неужели все это из-за потери священной рогатины? И неужели холодной мрачной осени никогда не будет конца, неужели свет и тепло насовсем покинули земной мир?
Опускалась ночь, последняя ночь перед назначенной свадьбой. Поняв, что дело плохо, Долголет послал младшего сына сказать Вешничам, что со свадьбой придется повременить. Узнав об этом, Берестень подумал, погладил бороду и объявил:
– Повременить так повременить! Не судьба, видно, Макошь не хочет! Придется и Спорине с Боровиками обождать. Уговорились две свадьбы враз играть, а уговор держать надо!
– Да что ты, батюшка! – Лобан опешил от такой неприятной неожиданности. Он очень любил старшую дочь, знал, с какой охотой она идет замуж, и не хотел ее огорчать. – Что мы Боровикам-то скажем? С ними тоже уговор!
– А чурам своим что скажем? Из рода девку отпустим, а другую взамен не возьмем? Роду урон! Не позволю! Прясть-ткать кто будет? Одну возьмем – другую отпустим, вот и весь сказ!
Со старейшиной не поспоришь, и Лобану пришлось в свой черед снаряжать племянника с вестью к Боровикам. Брезь изводился от тоски по Горлинке и тревоги за нее, Вмала жалела сына, а Спорина досадливо вздыхала, теребила конец косы и не глядела на Брезя, как будто он был во всем виноват.
Ночью Горлинке стало совсем худо. Она не приходила в сознание и уже не говорила, дышала с хрипом, в горле ее что-то булькало. Бабка Бажана велела приподнять ее, чтобы облегчить дыхание хоть немного. Отбросив гордость, она послала мальчишек за Еловой, но ведуньи не оказалось в избушке и никто не знал, где она. Женщины еще хлопотали возле Горлинки, но по их унылым лицам было видно, что они смирились с близкой смертью девушки и уже не надеются на выздоровление. А Милава не могла даже представить такого страшного исхода. Горлинка, ее любимая подруга, невеста ее брата, не может умереть! Не сводя глаз с ее лица, Милава молила богов и ждала, что вот страшные хрипы прекратятся, Горлинка начнет дышать ровно, смертельная бледность снова уступит место румянцу. Но время шло, а Горлинке делалось все хуже.
Незадолго до утра Горлинка начала биться на лежанке, изо рта ее показалась розовая слизистая пена, окрашенная кровью из разорванных легких. Все женщины плакали навзрыд от жалости и тоски, бабка Бажана припала к краю лежанки головой, не имея уже сил ни бормотать заговоры, ни плакать, ни проклинать. Зачем она сама живет на свете восьмой десяток лет и в который уже раз видит смерть молодых? Не сама ли она заедает чужой век? «Боги, боги великие, возьмите меня, старую, я свое вдвое прожила! – беззвучно бормотала старуха, предлагая последнюю жертву, какую могла. – Но ее-то за что, невесту?»
Словно до конца обессиленная последним приступом удушья, Горлинка вытянулась на лавке и затихла. Дрожь постепенно спадала. Милава держала ее горячую руку, словно хотела не пустить в страшное Кощное Владение, и чувствовала, как бьется тонкая жилка у Горлинки на запястье – слабо и часто-часто. Биение это становилось все тише и тише. Жизнеогонь затухал, но дух Горлинки, уже почти освобожденный, был еще здесь и мог слышать. И Милава беззвучно шептала, умоляя Горлинку не оставлять их, говорила, как они все ее любят, как тяжело будет им всем, особенно Брезю, лишиться ее.
И вдруг Милава ощутила, что Горлинка ее уже не слышит. Тонкая жилка под пальцами Милавы не билась совсем. Дух отошел. Дрогнула вода, налитая в горшок возле лежанки, – дух умершей вошел в нее, и теперь жизнетворящая стихия понесет его в Верхнее Небо.
Ужас пронзил Милаву, когда она вдруг ощутила, что держит за руку уже не человека. Ей хотелось закричать, вернуть, разбудить, но она только тихо ахнула и выпустила руку, совсем недавно бывшую рукой ее подруги. Руку мертвой. То, что мгновение назад она так горячо любила, стало внушать ужас – теперь возле них вместо любимой дочери, сестры, подруги была страшная часть Мертвого Мира.
Страшно завыли женщины, Прибава причитала и билась головой о край лавки, Веснавка звала сестру, рыдая навзрыд. А Милава сидела на полу и отчаянно выкрикивала сквозь льющиеся слезы:
– Не пойду! Не хочу! Не буду! Не я!
Один раз она уже побывала вестницей несчастья, и больше у нее не было сил на это. Непоправимость горя еще не укладывалась целиком в ее сознании, но она сразу подумала о Брезе. Ведь нужно сказать ему об этом! Милава знала, что Горлинка значит для Брезя больше, чем просто невеста для жениха. И ни за что она не пошла бы к нему с этой вестью. Лучше самой умереть!
– Чем прогневили мы
