чуров? За что боги послали нам столько бед! – взывала к невидимому небу бабка Бажана, прижимая кулаки ко лбу и судорожно кривясь, не в силах заплакать.
Но темное небо молчало.
* * *
Когда-то боги создали людей из деревьев: Деву – из березы, а Одинца – из тополя. После смерти каждая женщина возвращается в березу. За это почитают деревья, в которых живут души предков. Милава медленно брела через перелесок, бездумно наступая на хрустящий под ногами ледок на замерзших лужах, и вглядывалась в оголенные кроны берез. В одной из них, может быть, поселится теперь душа Горлинки. В какой? Милава хотела бы это знать, чтобы именно к ней приносить весной пироги, разрисованные яйца, вышитые рушники, которые положено дарить умершим. Но сейчас весь лес был голым, холодным, неприютным. Перед глазами Милавы все еще бушевало пламя погребального костра на берегу Белезени, столб темного дыма тянулся к небесам. Горлинку положили на краду в уборе невесты и покрыли черными гибкими кистями березовых ветвей. Она все-таки надела убор невесты и была в нем так хороша, что женщины расплакались заново, от души, не по обычаю. Не в дом мужа, а в Сварожье Владение войдет теперь невеста.
Улетела наша лебедушка,За земли за далекие,За реки за широкие, —
– звучали в ушах Милавы погребальные причитания. Страву она не запомнила, и только узел с пирогами, посланный с нею несостоявшейся родне, тяжело бил ее по ногам и напоминал о поминальном угощении.
У Милавы не шла из ума последняя ночь болезни Горлинки, ее бессвязные крики. Кто же обещал сделать ее княгиней? Он ли был виноват в ее болезни и смерти? Ни у кого в обоих родах не было сомнений, что винить во всем следует чуроборского оборотня. Все были так в этом убеждены, что даже Милава начала сомневаться. У нее не было сил верить и сопротивляться общему толку хотя бы в глубине сердца. Что она о нем знает? Только то, что он оборотень, он сам и сказал…
Вдруг Милава остановилась посреди тропинки – так поразила ее пришедшая мысль. «Я не оборотень», – в беспамятстве повторяла Горлинка чьи-то слова. А ведь Огнеяр сам сознавался, что он оборотень, не отказывался от своей сущности, признавая ее и перед Милавой, и перед Моховиками. Зачем он стал бы лгать Горлинке?
Несмотря на все горе и тоску, у Милавы полегчало на сердце. Кто бы ни был виновником болезни Горлинки – это не Огнеяр. Хотя бы его она не потеряет… А что толку? Где он теперь? Вернется ли? А если вернется, то его осиновыми кольями встретят, не поглядят, что княжич. Так что все равно, кого он любил.
Милава вздохнула и пошла дальше. Но теперь на душе у нее было чуть легче. Несмотря на все, упрямое и глупое девичье сердце твердило, что это вовсе не все равно. И, несмотря на все беды, продолжало любить его и верить его любви.
Вдруг какая-то тень мелькнула впереди. Милава быстро подняла голову и вздрогнула. В нескольких шагах впереди, возле самой тропы, стоял волк. Невольно Милава шагнула назад и застыла. Вот и ее нашла беда. И никто ей больше не поможет. Никто и не узнает, что сталось с ней на лесной тропе… А что с ней станется?
Милава не сводила глаз с волка, а он не двигался, тоже смотрел на нее, не нападал и не уходил, как будто чего-то ждал. Приглядевшись, Милава заметила, что волк выглядит не грозно, а скорее жалко. Пожалуй, это даже была волчица – исхудалая, с провалившимися боками и поджатым животом, как в самую суровую лютую зиму, с тусклой шерстью, висящей клочьями. И глаза ее смотрели на девушку жалко, тоскливо. Сейчас ведь не начало лета, когда исхудавшие, кормящие детенышей волчицы выходят поискать себе еды. Что же это?
– Ты чего? – с дрожью в голосе спросила Милава. От испуга она никак не могла вспомнить нужных слов заговора, отгоняющего опасных зверей, и говорила первое, что приходило на язык, – как будто волчица была разумна и могла понять простые слова. – Чего ты вышла? Иди в лес. Не трогай меня. Я же тебя не трогаю.
Волчица не двинулась с места, склонила голову, ее желтые глаза по-прежнему с тоской смотрели на Милаву.
– Может, ты есть хочешь? – уже чуть смелее спросила Милава. – Я тебе пирога дам.
Она вытащила из узла поминальный пирог, разломила его пополам и бросила половинку волчице. Та молнией набросилась на пирог и проглотила его с жадностью, чуть не подавилась, глухо кашлянула и выжидающе подняла морду. Милава бросила ей вторую половину пирога.
– Ешь, ешь, – пробормотала она, пока волчица жадно поедала угощение. – Вот и ты ее помянула. Это пирог по подруге моей, брата моего невесте…
Горе снова набросилось на Милаву, словно сторожило где-то поблизости, слезы переполнили глаза и потекли по щекам. Волчица несмело шагнула к Милаве и застыла в двух шагах. Милава вытерла глаза, волчица нагнула голову, и Милаве захотелось ее погладить, как собаку. Может, у нее тоже беда. Может, у нее волк-муж погиб. Волки ведь парами живут, как люди, и дети при родителях.
Волчица подняла морду, и Милава не поверила глазам: по серой шерсти текли слезы.
– Ой, а ты чего? – Милава терла глаза, думая, что это ей от слез мерещится. – Разве волки умеют плакать?
Не моргая, волчица смотрела ей в глаза, и во взгляде ее была такая тоска, отчаяние, что Милаве до боли стало жаль эту волчицу с ее неизвестным горем, показалось даже, что она ее знала давно… Милава вглядывалась в желтые глаза зверя, но ощущение давней близости не проходило. Волчица нервно переступила сухими лапами, шагнула к ней, подняла морду совсем близко, рукой можно коснуться, тонко, жалобно заскулила, словно умоляла о чем-то…
И Милава вскрикнула от внезапной догадки, поразившей ее, словно молния. Боясь и желая, чтобы это оказалось правдой, она глубоко вздохнула несколько раз, стараясь успокоиться, отчаянно боясь по неумению испортить такое важное дело. Дело жизни и смерти. Она не знала, что в точности нужно делать, но сердце ей подсказывало, что медлить нельзя.
– Малинка… Это ты? – хриплым от волнения голосом едва сумела выговорить она. – Малинка!
И волчица вдруг бросилась на землю, завертелась, ерзая шкурой по земле, дрыгая в воздухе лапами, завыла… И на ее месте оказалась девушка в уборе невесты, помятом и грязном, с растрепанными волосами. Она каталась по земле и кричала, как от боли, крик ее был бессознательно-резким, отчаянным, в нем слышалось что-то звериное. Она билась о землю и цеплялась за нее, словно хотела остановиться, но неведомая сила била и катала ее по земле. Потрясенная Милава зажимала себе рот,
