Деве Марии я не знал примеров, увы. Но девушек из борделей я узнал во множестве – и писал роботу о лучших из них, не боясь преувеличений. Быть может, это стало началом случившегося после, но тогда я не мог ничего предполагать. Я лишь делился с ним, как с понимающим другом, рассказывал и о Росио, и об Андреа….
И о черноглазой испанке Стелле, заядлой велосипедистке, чьи ноги и задница были крепкими, как камень. Она никогда не отводила взгляда – смотрела прямо в глаза, внимательно и строго. У нее были густые волосы, уверенная походка, устойчивые привычки. Мужчина, что был ей по нраву, мог не сомневаться: вся она сейчас с ним, все ее мысли, все существо.
Когда мы зашли в комнату, она сама стянула с меня рубашку – и ботинки, и джинсы, глядя в зрачки. Я с трудом вырвался, чтобы зайти в ванную, а когда вышел, она была тут как тут, с большой махровой простыней, и взгляд ее был тут как тут, и я перестал его смущаться. Помню, она пахла свежим ветром, горной травой. После я сказал ей – ты выглядишь моложе своих лет, – а она засмеялась – теперь я люблю тебя еще сильней, – и поцеловала меня в сосок.
Я писал о стройной Пауле с татуировкой под правой грудью. Там сидели, обнявшись, девушка и ее обезьянка. Девушка смеялась, обезьянка грустила. Они были очень гармоничной парой.
Паула выросла в семье кондитера, пахла пирожными, миндалем, корицей. Она была скромна и тактична, но при том разговорчива – в том числе и в постели. Извинялась – тебя, наверное, раздражает моя болтливость? Прости, шептала, я не могу заниматься этим молча – и набрасывалась на меня, и говорила, говорила…
У нее был постоянный поклонник – банкир, даривший дорогие подарки. Паула его жалела – мол, он влюбился, какая незадача, что же ему теперь делать? Ко мне она не испытывала жалости, утверждала, что я родился в рубашке. В сорочке с бисером и золотой строчкой.
Писал я и о Берте, высокой шведке, аккуратной и обстоятельной во всем. В ее дыхании мне чудились сосна и море. Ей не нравился испанский, мы были схожи. Она презирала этот язык. Мне нужны, лишь два слова – сеньор и динеро, – говорила она с серьезным лицом. – И еще каброн – на всякий случай.
Берта была необычна во многом. Играла в шахматы, как порочный вундеркинд. Это наследственное, – объясняла она, – мой отец выигрывал турниры в Мальме. А мой дядя – доктор философии, учился в Кэмбридже, преподает в Вене. Я из очень интеллектуальной семьи, – вздыхала она притворно. – Просто, я слишком часто отвлекалась на оральный секс… Это были ее шведские шутки.
Я писал о полненькой Лилии, любительнице шоколада. Она вся пахла шоколадом – все ее тело. Женщины бывают мудрыми, утверждала Лилия, но они не умнеют, даже когда узнают мужчин как следует. Вот и я не умнею – несмотря на сладости. Потому я так беззаботна! – и она смеялась, и кружилась по комнате, и отдавалась со страстью.
Потом, прижавшись, ласкалась, как котенок, называла меня то Алексом, то Джереми, Брэдом, Стивом… Память на имена отсутствовала у нее напрочь. Спохватившись, спрашивала – я не обиделся? Быть может, мне неприятно, и я на нее сержусь? Ну уж нет, пусть сердится твой бойфренд, – подтрунивал я над ней. Она хохотала – у меня нет бойфренда, – и переворачивала меня на живот, скользила по мне большой грудью…
Я писал о Мелони, будущей стюардессе, юной аргентинке с красивыми бедрами. Она носила короткие юбки, высокие каблуки, горький парфюм. В отличие от Паулы, Мелони была молчалива – даже, быть может, молчаливее меня. На все вопросы она отвечала, тратя лишь минимум нужных слов.
Она стоила дороже, чем остальные, дороже, чем Берта, чем спортсменка Стелла. Невинность жила в ее улыбке. Порочность, безбрежная как океан – в узких щиколотках, в пальцах ног. Вкус ее был – не ванильная сладость, а мускус, полынь, солончак. Влекущая вечность моря, соленое озеро, что никогда не пересохнет. Каждый ее стон был искренне-неподделен, ни одна актриса не могла бы сыграть такое. Я гладил ее плечи и представлял, как услужлива она будет с первым пилотом.
И еще я рассказывал о многих, многих, а потом – о Кристине… Но нет, о Кристине Марии Флорес я как раз и не писал Семманту. Только начал писать о ней – и осекся. Стер все фразы и задумался на часы. Потому что: именно с нею пресловутый фантом почти материализовался во плоти. Призрак любви стал отбрасывать тень. И потом, после Кристины, я позабыл о борделях. И вновь стал думать о Лидии – но уже по-другому.
Лучший торреро провинции Арагон зачал Кристину под андалузским солнцем, соблазнив простую девушку из Севильи, с которой прожил потом двадцать лет. Я узнал об этом, когда она спросила про мое отношение к испанской корриде. В корриде я всегда на стороне быка – я сказал это, и Кристина шлепнула меня по губам. Про торреро я ей поверил – у нее были слишком тонкие черты лица. Они выдавали породу, имя. Привычку смотреть на мир, не робея. И судьба ее, конечно, должна была сложиться по-иному.
Все пошло наперекосяк после кончины отца. Он погиб смертью тореадора, но об этой смерти стыдились говорить знакомым. Арагонский герой умер, изувеченный рогами, но то не были рога бойцового быка. Его убила молодая коровка, с которой он вышел поразмяться на заднем дворе своего поместья. Прямо с утра, в подштанниках и домашних туфлях. Без камзола, расшитого золотом, без плаща, без шпаги. Вооружившись лишь красным фартуком кухарки Хуаны. Еще зевая спросонья, без завтрака, без бритья… Он хотел проверить, насколько его вака, купленная на ярмарке в прошлый четверг, смела, сообразительна и подвижна. Достойна ли она недолгой страсти племенного быка Алонсо? Драгоценного семени быка Алонсо, стоящего немалых денег. Есть ли шанс, что из ее потомства отберут самца, годящегося на что-то – большее, чем эскалопы и филе? Самца, имеющего инстинкт убийцы – а значит, готового к ритуальной смерти от руки убийцы, оснащенного куда лучше?.. Вопросов было много, но вот ответов тореадор из Арагона получить не успел. Его коровка предприняла нежданный маневр, ее не остановили ни красный фартук, ни грозный оклик, ни величественный вид. Наверное, она оказалась слишком умна для ваки.
Я говорил Кристине – ты слишком умна для шлюхи. Да, – отвечала она, – я знаю, ну и что? Она вообще не стыдилась говорить правду – врала лишь слишком назойливым ухажерам, со всеми же остальными была брутально честна. Тело ее, гибкое и стройное, не умело жить наполовину – оно было юно, требовательно, ненасытно. Ремесло дорогостоящей путы не смущало ее ничуть. Смутить Кристину могло лишь только посягательство на ее свободу.
Она не раз начинала учиться – языкам, бизнесу, чему-то еще – но вскоре бросала, ее душа принимала лишь одну науку. Так случается, когда знаешь, в чем твой главный талант – непросто заставить себя тратить силы на остальное. Впрочем, Кристина была любознательна на редкость. Как-то я принес ей книгу, она принялась читать все подряд. Я принес стихи – она увлеклась стихами. Я рассказал ей про Модильяни, про Джексона Поллака и Аршиля Горки – она слушала, замерев, и плакала навзрыд. Она спросила меня однажды, кто такой Фрэйд, и я сказал ей – человек-комплекс. Спросила, из чего состоят черные дыры, я объяснил – из потерянных денег. Ха-ха-ха, – мы посмеялись вместе, понимая, что это шутка. Спросила, что такое нефритовый стержень, и я сказал ей – мужской член. Я так и думала, кивнула Кристина. Мы вообще очень хорошо понимали друг друга.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
