Как бы то ни было, по выходе из тюрьмы Леон женился на Флоранс, и они с той поры стали коммерсантами, приобрели «Монико» и квартиру на бульваре Карно на имя жены, как это почти всегда бывает в подобных случаях.
Прошло уже немало лет с тех пор, как Флоранс занималась проституцией. Ей было тридцать девять, скоро сорок. Она обрела вполне респектабельный вид и сильно располнела. Полнота ее, особенно в последнее время, казалась нездоровой.
А Селита в свои тридцать два года чувствовала себя старой…
Еще вчера битва, которую Селита рассчитывала выиграть, велась только между ней и Флоранс. Она вспоминала тот день, когда в первую же неделю ее работы в «Монико» хозяин явился в ее комнату в том же отеле «де Ля Пост», где жила сейчас Мадо. Поначалу у него был вид человека, который пришел за тем, что ему причитается в силу заведенного порядка.
— По-видимому, я обязана через это пройти? — сказала она спокойным голосом, когда он снимал пиджак и галстук.
— Тебя это удивляет?
Ее тон был неожиданностью и заинтриговал его.
— Я уже больше ничему не удивляюсь.
— Чего же ты в таком случае хотела бы?
— Ничего.
Она задернула занавеску на окне и улеглась. Все время она лежала, уставившись в потолок, тело ее оставалось инертным, на лице написано равнодушие.
— Ты это что, нарочно?
— Возможно.
— Ты всегда такая приятная?
Она чувствовала, что он растерялся и понимал, что ему самому особенно нечем гордиться.
— Ну а чего другого вы ожидали?
Позже, одеваясь, он пробормотал:
— Готов держать пари, что ты о себе очень высокого мнения.
Она с трудом скрыла самодовольную улыбку, ибо знала теперь совершенно точно, что задела его за живое, что он заинтригован, унижен и непременно вернется, полный решимости подчинить ее себе.
В тот же вечер все остальные, кроме Наташи, которой еще не было в Канне, уже знали о визите хозяина к ней.
— Значит, и тебя он навестил?
Мари-Лу по доброте характера предостерегла ее:
— Главное, не строй никаких иллюзий и не думай невесть что из-за того, что произошло. У него это вроде мании. Ему непременно нужно ощущать себя хозяином, доказывать, что он настоящий мужчина. Понимаешь? Он, может быть, зайдет еще пару раз к тебе между делом, но это настолько несерьезно, что его жена даже не испытывает никакой ревности.
Это было правдой. Можно сказать, что мадам Флоранс вела себя так, будто давала понять новенькой, а ею тогда была Селита, что она в курсе дела и ее это совсем не волнует.
— Ну что ж, посмотрим! — ответила Селита с вызовом.
— Посмотрим что? — спросила Мари-Лу.
— Да ничего.
Задумала ли она уже тогда что-либо? Она сама еще толком не знала. Поначалу это представлялось ей своего рода игрой. Для нее месье Леон был не месье Леон и даже не просто Леон. Он был прежде всего мужчиной. А рядом с ним находилась мадам Флоранс — женщина, которую предстояло устранить и нанять ее место.
Селита прекрасно знала, что за ее спиной начали шептаться, и Мари-Лу, не способная молчать, тем более что разделяла мнение других, говорила ей:
— Ты завистница, Селита. Все хорошее, что есть у других, причиняет тебе боль, и ты способна на все, что угодно, лишь бы помешать им быть счастливыми.
Это было не совсем верно. Однажды, когда Наташа только что появилась и они были еще близкими подругами, у них состоялся долгий разговор на эту тему. Наташа была умнее Мари-Лу, Кетти и всех других, что выступали в «Монико». Она много читала и единственная не спала никогда с посетителями. Даже трудно было утверждать, что ее посещал хозяин.
Наташа была замужем за коммивояжером, от которого у нее был ребенок — трехлетняя девочка. Она сама покинула мужа, возбудила дело о разводе. Она требовала, чтобы ей передали ее дочь, и ждала со дня на день решения суда.
— Они утверждают, что я завистница, только потому, что я не такая, как они.
— Люди не выносят, когда кто-то не такой, как они.
— У меня же не зависть, а ненависть к несправедливости.
Наташа в то время, казалось, понимала ее, и они обе чуть было не поселились вместе в квартире на улице Пастера.
— Есть люди, которым все время везет, и всегда сто совершенно незаслуженно. Вот Мари-Лу, например, тупа как пробка, а все ее любят.
Почему Наташа так быстро пресытилась их дружбой? Прошло несколько дней, и она стала избегать Селиту, которая в конце концов прямо спросила подругу:
— Я тебе сделала что-нибудь плохое?
— Ну что ты можешь мне сделать?
— Не знаю. Я просто хочу знать, почему ты так изменилась по отношению ко мне.
— Потому что я устаю от тебя.
После небольшой паузы Наташа добавила, тщательно подбирая слова:
— Понимаешь, ты слишком все усложняешь. У тебя просто потребность создавать вокруг себя разные драмы.
Ну ее ли вина в том, что драмы буквально преследуют ее? Разве не вкладывала она всегда страсть и увлечение в любое дело, которым ей приходилось заниматься.
Наташа должна была бы понять. Она же рассказала ей все о своем прошлом.
— В возрасте четырех лет, как сегодня Пьеро, я спала у соседки на улице Коленкур, пока моя мать танцевала в ночных кабаре. А в восемь лет она отдала меня в школу танцев, где я испытывала ужасные муки, обучаясь ходить на пуантах и всячески ломать свое тело. Тем временем мои брат и сестра в Голливуде жили как подобает детям богачей. Ты знаешь, как зовут моего отца?
И она открыла ей его имя: это Жозе Дельгадо — знаменитый певец, известный по многим фильмам. Его фотографии часто можно видеть во всех газетах.
— Я же родилась слишком рано, когда он еще никем не был и делил с моей матерью маленькую комнатку на Монмартре. Он не женился на ней и уехал в Соединенные Штаты, когда мне исполнилось два года. Там он был женат трижды, у него появились другие дети: говорят, что он собирается развестись в очередной раз, чтобы вступить в новый брак.
— Тебе-то что до того? — спросила Наташа.
Она не понимала Селиту. Ведь и она должна была чувствовать себя несчастной, поскольку рассталась с мужем и дочерью. Что же касается Мари-Лу, то той достаточно было перестать быть служанкой, не вставать больше в шесть часов утра, чтобы все проблемы для нее были решены. Время от времени она влюблялась в кого-нибудь недели на три или на месяц. Последней ее любовью был крупье мрачного вида, делающего его похожим на гробовщика.
С шестнадцати лет Селита в качестве танцовщицы театра оперетты стала разъезжать по маленьким городкам и второсортным казино, ела чаще в поездах и вокзальных буфетах, чем в настоящих ресторанах.
В ее жизни появился мужчина, когда ей было двадцать два года. Она жила с ним в отеле на бульваре Сен-Мартен и строила планы на будущее. Когда она забеременела, ей показалось, что он разделяет ее радость. На третьем месяце она еще танцевала в Шатле.
Ее любовник занимался бизнесом в области импорта и экспорта, и она уже мысленно поздравляла себя с тем, что скоро расстанется с театром. У них будет домик в пригороде, еще несколько детей, а позже появится автомобиль.
Казалось, все шло хорошо, когда одна женщина — хитрая брюнетка небольшого роста, даже не такая уж и привлекательная — сумела переманить к себе ее любовника.
— Понимаешь, Наташа, они поженились и живут счастливо. У них трое детей, они уже ходят в школу.
— Ну а твой ребенок?
— Мой умер. Это была девочка. Поскольку ее отец бросил меня, она принадлежала только мне одной.
Она ждала поддержки или хотя бы одобрения.
— Тебе это понятно?
— Что же с ней случилось?
— Мне не хотелось помещать ее у кого-нибудь в деревне, как это многие делают, я хотела видеть ее всегда около себя. Вечерами я, как и Франсина, оставляла девочку у соседки. С сыном Франсины ничего не случилось. Ничего с ним и не случится. Вообще с другими ни с кем ничего не случается. А моя малышка, когда ей было тринадцать месяцев, задохнулась под тяжестью тела соседки, которая положила мою дочку в свою кровать, так как она плакала. В тот вечер соседка была сильно пьяной, даже утром от нее разило алкоголем, и она ничего не заметила.
— Не везет тебе, бедняжка!
На это Селита ответила:
— Дело не в невезении, а в несправедливости.
Она была полна решимости защищаться, если нужно, атаковать. Оперетт больше почти не ставят. Редко сейчас требуются танцовщицы в театры или же хотят иметь там только совсем молоденьких.
— Мне тридцать два года, скоро будет слишком поздно.
Селита не любила рассказывать о том, чем ей приходилось заниматься последние десять лет.
— Через некоторое время меня не возьмут даже продавщицей в универмаг!
Задумывалась ли о будущем Мари-Лу? А Кетти? А Наташа? Надеялись ли они еще найти мужчин в «Монико» или где-нибудь в другом месте?
