Читаем без скачивания Вселенная Ехо. Том 2 - Макс Фрай

– Куляймо хряпа, Маггот! – с энтузиазмом предложил мне Плюхай Яйцедубович, когда солнце стояло в зените.

Гном, по-прежнему сидевший на его плече, тут же неразборчиво загундосил. Мне показалось, что он ругается.

Некоторое время капитан рассматривал мою ошалевшую рожу, потом до него дошло, что я ничего не понимаю, и он сделал характерный жест, словно поднес ко рту невидимую ложку.

– Хряпа, дурбыцло! – добродушно пояснил он.

– Хряпа так хряпа! – согласился я, поднимаясь на ноги.

Есть мне совершенно не хотелось. Но отказ разделить трапезу с пиратами вполне мог привести к дипломатическому конфликту.

– Ибьтую мэмэ, етидрёный хряп! Куляймо! – обрадовался капитан.

Обед был подан в носовой части судна. Сервировка поражала несказанной простотой. Собственно говоря, там стояло огромное корыто, до краев наполненное кусками мяса и овощей. Каждый участник мероприятия просто брал из корыта первый попавшийся кусок, клал его в рот и тянулся за новым, поэтому у корыта создалась давка. Тут же крутились лжесвиньи, возбужденные до крайности. К ним относились с пониманием и пропускали к корыту вне очереди.

Я окончательно понял, что есть мне не хочется, но капитан настойчиво подтолкнул меня к корыту и терпеливо, словно имел дело с несмышленым младенцем, повторил: «Хряпа!» Я обреченно вздохнул, достал из-за пояса разбойничий нож и подцепил кусок неизвестного овоща. К моему удивлению, он оказался чертовски вкусным, как авокадо в хорошем салате, так что я сам не заметил, как потянулся за добавкой. Пираты вежливо расступились: очевидно, я пользовался такими же особыми привилегиями, как и лжесвиньи.

Страмослябы уважительно рассматривали мой нож. Комментарии сводились к многочисленным вариациям на тему «ибьтую мэмэ». Ничего принципиально нового я не услышал, пока капитан авторитетно не заявил: «Хур морговый», – кажется, он удивил не только меня, но и своих подчиненных.

В финале рядом с пищевым корытом появилось еще одно, поменьше, наполненное мутной жидкостью, запах которой не оставлял никаких сомнений: граждане пираты собирались гулять, не дожидаясь вечера. Они проворно набросились на выпивку, с энтузиазмом размахивая огромными кружками, больше похожими на ночные горшки. Я воспользовался случаем и незаметно удалился обратно на корму.

«Сейчас они напьются, – мрачно размышлял я, – и пойдет веселье, могу себе представить! И куда мне теперь деваться? В море прыгать? Или на мачту лезть?»

Эта дикая идея не вызвала у меня никакого внутреннего протеста. Странно, если учесть, что я до судорог в лодыжках боюсь высоты.

Наконец я задремал: усталость, солнцепек и полный желудок сделали свое дело. Я спал, и мне снилось, что я осуществил свою идиотскую идею: полез на мачту и устроился там, на рее, как канарейка на жердочке. Голова не кружилась от высоты: все-таки иногда во сне мы становимся удивительно бесстрашными! Морской воздух был неописуемо свежим, а на сердце у меня не оставалось ни единого камня. Я знал, что все будет хорошо. Или даже уже стало хорошо, а я, дурак, не заметил.

А потом я проснулся и обнаружил себя сидящим на тоненькой рее, между небом и землей, между облаками и свиньями, между солнечными дисками и широко распахнутой пастью изумленного Плюхая Яйцедубовича.

Я вцепился в мачту и изготовился заорать дурным голосом, но вместо этого судорожно сглотнул горькую от ужаса слюну и взял себя в руки.

Проанализировав свои ощущения, я сперва решил, что все еще сплю. Прежде всего у меня не было никаких затруднений с тем, чтобы сохранять равновесие. Мое тело чувствовало себя спокойно и уверенно, словно тоненькая рея была разобранным на ночь диваном. Я не испытывал ни малейшего неудобства от сидения на узкой деревяшке. Можно подумать, что земное притяжение вдруг утратило власть над моими потрохами. Голова не кружилась, страха высоты больше не было, и только на окраинах сознания метались панические мысли о том, что надо бы испугаться. Я поспешно прогнал их прочь. Пугаться сейчас было смертельно опасно, поскольку…

Ну да, к этому моменту я был вынужден признать, что все происходит наяву. Обожаю закрывать глаза на очевидные факты, но это хитроумное искусство никогда мне не давалось.

Я посмотрел вниз. Пираты столпились вокруг мачты и, задрав головы, смотрели на меня. Надо думать, они были по-настоящему шокированы происходящим.

– Куляй суды, Маггот! – неуверенно предложил мне капитан.

Я понял, что он предлагает мне спуститься, и мысленно скрутил кукиш. Спускаться – еще чего не хватало! Я уже окончательно убедился, что не сплю, и понял, что со мной случилось настоящее чудо, как нельзя более своевременное. Больше всего на свете я хотел оказаться в одиночестве, подальше от страмослябских пиратов и их свиней. Что ж, это мне, можно сказать, удалось.

Я вспомнил, с каким отчаянием просил о помощи равнодушное небо, повторяя чудесное слово «Хугайда». Я мог быть доволен: не такое уж оно, оказывается, равнодушное, это самое небо.

– Ибьтую мэмэ, Маггот! Куляй суды! – настойчиво повторил Плюхай Яйцедубович. Бедняга просто не мог смириться с тем, что на его глазах творятся такие странные вещи, и ужасно хотел, чтобы все встало на свои места.

– Обойдешься! – весело сказал я, болтая ногами и вовсю наслаждаясь собственной отчаянной храбростью. – Мне здесь нравится.

Я вспомнил, что мой собеседник ничего не понимает, и добавил, просто так, чтобы сделать ему приятное:

– Етидрёный хряп, Плюхай Яйцедубович!

Пираты дружно заржали. Мое выступление доставило им ни с чем не сравнимое удовольствие. Да и мне тоже, чего греха таить.

С мачты я так и не слез: от добра добра не ищут. Как ни дико это звучит, мне было вполне удобно. Воздух здесь, наверху, оказался свежим, ароматным, почти сладким. Мы шли с хорошей скоростью, и я был почти уверен, что мы доберемся до острова Халндойн именно за десять дней, а не за двадцать, и уж тем более не за сорок.

Внизу буянили господа пираты. Как я и предполагал, они напились вусмерть и теперь плясали на палубе, выкрикивая невнятные проклятия ни в чем не повинному звездному небу и угрожая ему некими загадочными «фуздюлями». Я был ужасно рад, что меня там нет: примерно так я и представлял себе ад.

Впрочем, я заметил, что капитан и еще несколько человек время от времени отвлекались от вакханалии, чтобы совершить вполне осмысленные действия с такелажем и прочей мореходной хренью. Это внушало некоторую уверенность, что судьба корабля, как ни странно, находится в надежных руках.

«Сбылась вековая мечта интеллигенции всегда быть выше обстоятельств! – весело сказал я сам себе на рассвете. – Кто бы мог подумать, что это может выглядеть именно таким образом».

После этого монолога я умудрился заснуть. Но с мачты не упал. Сам до сих пор с трудом верю, что такое возможно.

Мое «высокое положение» сделало меня самой привилегированной особой на пиратском судне. Меня боялись и уважали – это было совершенно очевидно. Каждое утро и каждый вечер мне приносили порцию «хряпы» и чуть ли не на коленях умоляли не побрезговать угощением.

Когда пираты поняли, что я не собираюсь спускаться вниз, они впали в отчаяние, а потом нашли в своих рядах героя, который согласился доставлять мне еду. Героя звали Давыд Разъебанович; мне показалось, что он был самым горьким пьяницей на корабле. Если прочие страмослябы начинали гулять сразу после полудня, то Давыд Разъебанович вообще никогда не бывал трезвым. Можно подумать, что его организм был своего рода самогонным аппаратом и самостоятельно вырабатывал алкоголь из всех поступающих в него ингредиентов, даже из воздуха. Тем не менее дядя оказался опытным верхолазом и довольно редко падал с мачты – разве что, если очень уж сильно напивался. Но ему отчаянно везло: полеты на палубу не имели трагических последствий.

Кроме мисок с едой он таскал мне венки из цветов и ленточек – точно такие же украшали загривки крашеных «свинозайцев». Разумеется, я был тронут до глубины души.

Еда тут же отправлялась в море, на радость его многочисленным обитателям: я совершенно не испытывал чувства голода. Впрочем, дело даже не в этом. Я бы вполне мог заставить себя поесть, но боялся нарушить хрупкое равновесие, которое стало единственным смыслом моего нынешнего существования. Я так и не смог уяснить природу случившегося со мной чуда, но прекрасно понимал, что оно может закончиться так же внезапно, как и началось, и что тогда?

Пикирующий полет на палубу вслед за героическим асом Давыдом Разъебановичем казался мне всего лишь лирической прелюдией к грядущим неприятностям. Чем больше я наблюдал сверху повседневную жизнь страмослябских пиратов, тем меньше мне хотелось вливаться в их дружный коллектив. Поэтому я старался быть осторожным. Возможно, я перегибал палку, когда думал, что несколько кусков пищи сделают мое тело тяжелым и неповоротливым, как прежде, но строгая диета казалась мне невысокой платой за странное, эксцентричное и столь своевременное могущество.