французского на всякий случай, вдруг по нашему не понимает.
Пока Орлов исполнял приказ, я вскрыл замок ларца. Внутри, аккуратными стопками, лежали письма, исписанные каллиграфическим почерком. На французском.
Вскоре появился и переводчик — молодой поручик из смоленских дворян, обучавшийся у французского умельца. Он принялся за работу, но уже через несколько минут замер и поднял на меня растерянный взгляд.
— Ваше благородие… Вы уверены, что мне стоит читать это вслух? Здесь… такие вещи…
— Читай, поручик, — твердо сказал я. — Все, что там написано. Дословно.
Он сглотнул и продолжил. Из обрывков фраз, деловых распоряжений и зашифрованных намеков складывалась неприглядная картина: переписка между каким-то Дюпре и кем-то из французского посольства в Стамбуле. Поставки «инструментов», «консультации по укреплению старых стен», необходимость «усилить южный бастион»… Прямых обвинений не было, однако факты кричали сами за себя: французские инженеры активно помогали нашему врагу.
Обман был очевиден. Но мотив? Зачем французам, в лице маркиза де Торси, уверявшему меня в дружбе, одновременно втыкать нож в спину? Была ли это личная инициатива посла в Стамбуле или целенаправленная политика всего французского двора?
Эти письма — часть головоломки. Главный ответ сидел под охраной в соседней комнате. Ответ знал шевалье Дюпре. Но пусть потомится, осознает масштаб бедствия. Сейчас лезть к нему без пыток — бессмысленно. А пытать я не хотел. И не из-за какого-либо человеколюбия (к врагам у меня пощады нет), а из-за того, что пытки не гарантируют правдивость сведений. Со страху могут всякого наболтать, а потом сиди и разбирай, где правда, а где ложь.
Турецкий флот (если таковым можно назвать четыре судна) сделали пару выстрелов в нашу сторону и ушли за горизонт. Сил у них на захват крепости не было, а попадать в зону обстрела артиллерии они не хотели.
К полудню следующего дня, когда разоружили последние турецкие отряды, по моему приказу забили общий сбор. Вся армия, выстроившись на огромной площади перед комендатурой, шумела от возбужденных перешепотываний: одержав невозможную победу, солдаты ждали, что скажет ее творец.
Стоило мне выйти на крыльцо, как стало тихо. По моему знаку конвой вывел вперед восьмерых офицеров во главе с полковником Сытиным. Руки связаны, мундиры помяты, лица землисто-серые — вчерашние судьи на месте подсудимых. Обведя взглядом застывшие ряды, я перевел его на понурых мятежников. Внутри шевельнулась злая, мстительная мысль. Казнить? Слишком просто. Да и не кровожадный я. И слишком почетно для него. Нет, он будет жить, каждый день видя дело моих рук, вспоминая свой позор. Наказание куда изощреннее смерти.
— За мятеж во время боя, — мой голос разнесся над площадью, — положена одна кара. Смерть.
Сытин вздрогнул, но головы не поднял.
— Вы подняли оружие на своего командира, — продолжал я, обращаясь уже непосредственно к ним, — и были готовы обречь всю эту армию на гибель ради своего упрямства. Вы поставили себя выше приказа Государя. За это нет прощения.
Я снова замолчал, позволяя тишине давить.
— Но, — повысив голос, прогремел я, — сегодня день великой победы русского оружия! И я не хочу омрачать этот день кровью, даже кровью предателей.
Подойдя к Сытину, я сам, своим ножом, перерезал веревки на его руках. Он отшатнулся, не веря своим глазам.
— Полковник Сытин, вы и ваши сообщники разжалуются в рядовые. Без права выслуги. Искупать свою вину перед Государем и Отечеством вы будете здесь, в Азове, на работах по восстановлению этих стен. Это мое решение. Государь, когда вернется, рассудит иначе — его воля. А до тех пор — вы рядовые моего полка.
Надо отдать должное, старик только сурово посмотрел на меня и промолчал. Конвой увел офицеров-бунтарей.
Не давая армии опомниться, я вернулся на крыльцо.
— А теперь — о тех, кто заслужил не позор, а славу! — Мой голос загремел с новой силой. — Капитан Разин! Поручик Дубов! Поручик Ржевский! Капитан Орлов! Выйти из строя!
Один за другим они выходили, чеканя шаг, с суровыми и торжественными лицами. Я вызывал их по именам: командиров штурмовых групп, инженеров-самоучек, отчаянных диверсантов.
— Властью, данной мне Государем, — провозгласил я, — за проявленную доблесть и беспримерное мужество все офицеры, участвовавшие в ночном приступе, представляются к повышению в чине на одну ступень! Все нижние чины — к награждению серебряным рублем и двойным жалованием за месяц!
Площадь взорвалась криками «Ура!», однако этот рев не смог заглушить тяжелого, неодобрительного молчания старых офицеров, сбившихся в стороне. Их взгляды говорили о многом: мою волю они приняли, но унижения товарища не простили. Что ж, их право. Новая армия будет строиться без них.
— Капитан Хвостов! — крикнул я, перекрывая шум.
Вперед, поддерживаемый двумя солдатами, вышел бледный, но улыбающийся Хвостов с перевязанной рукой. Спустившись с крыльца, я лично подошел к нему. Только утром я узнал, что он все же выжил.
— За то, что не дрогнул и сохранил своих людей для будущих битв, — ты отныне майор, Хвостов. И первый заместитель коменданта этой крепости.
Хвостов растекся широкой улыбкой. Армия ликовала.
Когда церемония окончилась, солдаты стали расходиться, возбужденно обсуждая произошедшее. Ко мне подошли Орлов и Дубов.
— Ну, ваше благородие, ты даешь! — Орлов стукнул себя по бедру. — Такого и под Нарвой не видали!
Попытка выдавить улыбку вышла жалкой.
— Это была только прелюдия, Василь. Самое интересное впереди.
Они переглянулись. Орлов открыл было рот, но я жестом пресек его вопрос и, оставив их, направился в комендантский кабинет. Эйфория схлынула. Я сел за стол, на котором уже лежали трофейные французские письма.
Эта победа под Азовом… какой же мелкой, незначительной она была на фоне той глобальной катастрофы, что почти наверняка уже разворачивалась на западе. Я выиграл сражение. Но что, если Империя уже проигрывает войну? Эта мысль не давала покоя, отравляя триумф горьким привкусом бессилия.
Дверь в комнату, где под охраной держали шевалье Дюпре, я отворил сам. Француз сидел за небольшим столом; рядом, бледный и напряженный, застыл мой толмач, молодой поручик. Жестом я приказал часовым остаться снаружи.
При моем появлении Дюпре выпрямился, на его лице отразились надменность и плохо скрываемое любопытство.
Не говоря ни слова, я развернул на столе подробную карту Дунайских княжеств и северного Причерноморья. Рядом легли чистый лист бумаги и угольный грифель.
— Переводи, — коротко бросил я поручику. — Дословно. Мсье Дюпре, оставим формальности. Ваши письма весьма красноречивы, но сейчас меня интересует не это. Мне нужно другое, будущее.
Толмач, запинаясь,
