собранности, сцепа, ощущения того, что в его жизнь вот-вот ворвется незваный пришелец и с ним придется бороться. И вместе с тем – он ни разу за все время, пока получал конверты с деньгами, не ощутил опасности.
То, что Сапфир Сапфирович был связан с уголовным миром, у Пургина не вызывало сомнений, но это были такие высочайшие, обретающие на бог знает какой верхотуре связи, что их не могла зацепить обычная гепеушная щетка. Связан Сапфир Сапфирович был, наверное, и с политическим миром, возможно даже с подпольным, но эти связи тоже были высокими – ни в одном из политических дел он не был замешан.
Трудился Арнольд Сергеевич на скромной профессорской должности в московском университете и, как Пургину сказал Коряга, был любим студентами, зарабатывал неплохо, но не столько, чтобы снабжать денежными конвертами малознакомых людей. Значит, трубопровод, по которому к Арнольду Сергеевичу текли карбованцы, тянулся из другого места. Откуда? Из Харькова? От Топаза Топазовича, как Пургин прозвал Платона Сергеевича: топаз и сапфир – камни одного ряда, оба цветные, оба поделочные, оба украшают жизнь, – тоже вряд ли, источник здесь, в Москве.
Впрочем, голову над этим ломать не хотелось.
Как-то утром мать Пургина встала с серым невыспавшимся лицом, застонав, закусила губы от боли.
– Ты чего? – довольно спокойно спросил сын.
– Прострел, – простонала мать, руками взялась за поясницу.
– Профессиональная болезнь уборщиц, – сказал Пургин, – как силикоз у шахтеров. Возьми бюллетень.
– Не могу, Валя.
– Почему?
– Боюсь, с работы турнут. У нас идет чистка. А кому нужна уборщица, которая, как ты говоришь, больна профессиональной болезнью шахтеров?
– Турнут – это плохо.
– Работа, Валя – это не только хорошая зарплата, это вот еще и авоська.
– В Кремле дают то, чего не дают в других магазинах. – Пургин не удержался, хмыкнул. – Все понятно, мам. Что делать?
– Будешь почаще ходить со мной на работу, Валь, я договорилась, – лицо матери исказилось, сделалось потным, щеки тяжело обвисли. – У Пургина внутри что-то сжалось. Раньше с матерью никогда такого не было.
– Я тебе помогу, – с жалостью произнес он.
В Кремле он, словно бы испугавшись чего-то, все утро – мать убирала то утром, то вечером, это зависело от режима Кремля – таскал воду, выкручивал тряпки, даже взял в руки полотер, чтобы подновить полы в кабинете самого Калинина – как раз у его кресла, справа, наблюдательный Пургин обратил внимание на тусклоту паркета – видать, к Калинину часто приносили бумаги на подпись и тот, кто приносил, терпеливо ждал у кресла, переминался с ноги на ногу, давил подошвами пол. Пургин обрадовался, сделав такое маленькое открытие – уроки Сапфира Сапфировича не прошли даром.
Пальцем показал на вытертости в полу:
– Видишь, мам?
– Стар уже стал Михаил Иванович. А раньше, говорят, таким гоголем ходил, o-o! Гоголем-моголем! А сейчас ногами едва шаркает. Слепой, бумаги читает долго. И людей любит держать у стола. Такое впечатление, что боится остаться один.
Все совпадало, мать подтвердила наблюдения Пургина.
Стол Калинина был завален коричневыми, сделанными из натуральной кожи орденскими книжками. Пургин, любопытствуя, взял в руки одну, сердце у него дрогнуло, застучало, отзываясь тревожным щемлением во всем теле – внизу заглавного листка стояла нетвердая, сделанная дрожащей рукой подпись Калинина, печати еще не было – не успели поставить и книжки не успели забрать: видать, Михаил Иванович уходил вчера из Верховного Совета последним, вместе с помощником. И все оставил на столе – никто же не возьмет, в Кремле все свои.
Отдельно лежали папки, дела награжденных. Капитан Боборин. Прохождение дела – десятки подписей, два десятка граф, характеристика, анкета, представление, подпись наркома. Боборина представили к Ордену Красного Знамени «за выполнение важного правительственного задания».
Капитан Боборин мог быть спокоен за свой орден – Калинин уже подписал его наградную книжку. Пургин понимал, что получить орден сложно – надо быть отмеченным Богом, судьбой, небом, но не думал, что у всякого ордена может быть такое затяжное многоступенчатое оформление, столько подписей и столько сопровождающих бумаг. И слова все высокие, красивые, их можно было читать на ночь, как молитву.
«Но нет ничего проще, чем такая многоступенчатая сложность, – неожиданно для себя отметил Пургин, – одна коробочка поставлена на другую, сверху стоит третья, следом – четвертая и пятая, а разрушить может обычный ветер – дунет раз и нет пирамиды!» Пургин спросил себя, хотелось ли ему быть на месте Боборина или нет, и улыбнулся – наверное, нет.
У Боборина – одна дорога, одна судьба, у Пургина другая. У Сапфира Сапфировича с Топазом Топазовичем – третья, у Коряги – четвертая.
– Быстрее, – подогнала его мать. – Скоро явятся сотрудники, Михаил Иванович придет…
День уже разгорелся вовсю, обещал он быть солнечным и легким.
Домой Пургин вернулся с неясным ощущением удачи: будто был на рыбалке и подсек хорошую рыбу – мясистого головля или язя – это ощущение долго не покидало его.
Топаз Топазович еще дважды приезжал из Харькова – один раз на «майбахе», который отдавал в мойку где-то на окраине Москвы, и в самой Москве, в центре, появлялся уже на чистенькой, блистающей лаком машине, второй – на самолете: открылась пассажирская линия между Харьковом и Москвой и Платон Сергеевич решил испробовать ее, оба раза приглашал брата и Пургина с Корягой в «Метрополь» – этот порядок у него был словно бы специально отработан, – каждый раз они с братом одевались в одинаковые костюмы, и сорочки с галстуками у них были одинаковые.
Только галстуки они повязывали по-разному: Сапфир Сапфирович – обычным общепринятым узлом, Топаз Топазович клал галстук поверх узла и закалывал золотой булавкой.
За столом говорили обо всем сразу и вместе с тем ни о чем – об Абиссинии и урожае маиса в Хабаровском крае, о специфике ловли сига в онежских озерах и выступлении Сталина перед колхозниками – личных тем не касались, братья были сдержанны, мало пили и слушали музыку – модный октет, после гастролей поселившейся в «Метрополе», Пургин пытался понять их, узнать формулу их жизни, но ничего, кроме поверхностных бытовых деталей, зацепить не смог: Сапфир Сапфирович и Топаз Топазович продолжали оставаться для него загадкой, и вместе с тем Пургин ощутил – ждать осталось недолго – что-то должно приоткрыться и сделаться понятным.
Возвращаясь во второй раз из «Метрополя», Пургин почувствовал, что за ним кто-то идет – шаг торопливый, тихий, будто у охотника. Он остановился, оглянулся, – человек повторил его действия – тоже остановился, замер. В вечернем сумраке он не был виден, вместо лица серело плоское пятно.
«Кто же это может быть? Какой-нибудь Пестик? Или пешеход из МУРa?» – Словно бы декабрьский мороз полоснул Валю Пургина по лицу – заломило даже зубы, стало нечем дышать – в чем же он провинился? Тем, что знаком с Корягой и его командой,
