стараясь не издать ни одного звука, а когда завернул за угол, перешел на бег. Бежал до тех пор, пока не выдохся – ему казалось, за ним гонятся, вот-вот настигнут и сгребут под микитки, поволокут на Лубянку, но никто за ним не гнался.
Через час он был уже в квартире около Политехнического музея. Коряга встретил его с бутылкой азербайджанского портвейна в руке – на этикетке было написано что-то мудреное.
– Давай отметим новую жизнь, – предложил он.
Пургин медленно покачал головой.
– Нет, – взялся пальцами за шею, помял ее, – вот здесь что-то давит, – пожаловался он, – все время давит…
Мать Пургина была арестована через сутки, ее увели трое людей, прибывших с Лубянки – двое в штатском, двое в форме с петлицами и эмалевыми кубиками – посадили в глухой фургон с безобидной надписью «Продукты» – крупно, и помельче, внизу, – «куры», фургон ушел, и больше Пургину никто не видел – она словно в воду канула, явно пропала, и где ее могила, тоже никто не знает; в квартире была сделана засада – думали, что сын кремлевской технички вернется домой и вляпается в силок, а там уж скрутить птичку будет делом техники, но он не вернулся. Через месяц засада была снята.
Был объявлен всесоюзный розыск, и он ничего не дал – Валентин Пургин тоже как в воду канул.
«Опытный, видать, гражданин, – решили те, кому было дано право решать, – в Сибирь, в тайгу, наверное, утек. Комаров кормит. А может, и лежит уже, тухнет… Снять розыск или нет?» Розыск снимать не стали.
Осень в том году выдалась затяжная, холодная, черная, по крышам хлестал злой дождь, играл на водопроводных трубах нескончаемую песню, наводил уныние – под такую песню только спать, да сочинять жуткие сказки про болотных упырей, волосанов-леших и таинственных беззвучных и бестелесых дам, появляющихся ночью в домах добропорядочных граждан с одной целью – досмерти напугать какого-нибудь лысого пряника, защекотать его до обморока и тихо исчезнуть, ничего не взяв, ничего из вещей не потревожив.
Редакция «Комсомолки» работала до позднего часа – до того момента, когда отрубался телетайп – последнее сообщение приходило в половине одиннадцатого, за ним следовал долгожданный «конец» – иногда он следовал сразу же после последнего сообщения, а иногда приходилось ждать по полтора-два часа, и все сотрудники находились на своих местах; такие оперативные отделы, как отдел информации и военный отдел, сидели в полном составе, с тревогой ожидали – а вдруг война, а вдруг землетрясение, пожар, наводнение, а вдруг очередной конфликт в Азии или волнения бушменов в Африке? Если такое сообщение проходило по телетайпу, то отделы начинали срочно действовать – посылали корреспондента в тьмутаракань либо в страну Бегемотию и требовали от него немедленных сообщений – читатели должны были знать, что происходит в мире, из первоисточника, из первых уст.
Страну потряхивало от политической борьбы, от побед над троцкистами и скрытыми белогвардейцами, окопавшимися в Промакадемии и Коминтерне, в некоторых наркоматах, не выполняющих план, эти деятели пролезли даже в доблестную РККА – Рабоче-Крестьянскую Красную армию. В деревне лютовали кулаки и с ними тоже надо было бороться – страна это делала успешно, – и журналисты «Комсомолки» чем могли, тем и подсобляли ей – каждый день отделы чувствовали себя, словно бы под винтовкой, на боевом посту, – и пока стучал телетайп, все находились на работе, лишь после отбоя дежурный редактор, обмакнув перо в чернила, склонив голову набок, старательно выводил подпись под последней, еще не пошедшей в матрицирование полосой…
И даже подписав полосу, оглядывал напоследок заголовки статей, сравнивал их друг с другом, иногда вообще выстраивал в столбик, проверяя, а что получается по смыслу, если заголовки читать подряд, и бледнел, когда неожиданно видел два стоящих рядом заголовка «Сталин с нами» и «Новое блюдо для собак». Рука начинала невольно дрожать, порою даже вообще сил не хватало, чтобы вычеркнуть второй заголовок… Это что же, выходит то, что Сталин, который с нами… А? Или «Победа над троцкистско-зиновьевским блоком» и «Ничья на старте». По коже мурашки бегают после таких сравнений – холодные колючие мурашки, вызывающие озноб, оторопь, а потом и высокую температуру.
И дежурный редактор – чаще всего это был кто-нибудь из членов редколлегии, либо заместитель главного, покусывая ногти, ждал чистую полосу, чтобы вновь проглядеть ее с шапки – главного в газете заголовка, до самой последней, набранной меленько-меленько, подслеповатой нонпарелью, строчки, – маялся, и ощущал, что душа внутри высыхает, становится ороговелой, черствой, как осенний лист, гремит жестяно и трясется. Видя, что без чая никак не успокоиться, дежурный редактор требовал себе чаю и под салфеткой, так, чтобы не было видно, – стопку коньяка.
Тяжелая это штука – газетное дело, недаром среди журналистов смертность такая же, как и среди шахтеров. А шахтеров каждый день давит в лаве.
Однажды в один из черных осенних вечеров в «Комсомолке» хлопнула входная дверь и дежурный вахтер – в газете все дежурное, кончая буфетом и блюдами в нем, – вскоре привел ладного белобрысого паренька, одетого в белесую, совершенно потерявшую от частых стирок свой цвет гимнастерку, старые рубчиковые брюки-галифе с прижатыми в распахе вставками – так называемыми леями, но леи – это что-то гусарское, лихое, их делали из малинового и синего сукна, а у паренька вставки были сделаны из обычной «чертовой кожи» – прочный материал черного цвета. Единственное что новое имелось в солдатском наряде гостя – ремень, паренек мог похвастаться этим, ласково поблескивавшим желтым ремнем с латунной офицерской пряжкой. Ремень вкусно скрипел и вкусно пахнул.
Дежурный редактор Данилевский, безуспешно пытаясь унять дрожь, потирал руки, ходил по кабинету из угла в угол и морщил лицо – ему казалось, что в газетной полосе, которою он только что подписал, крылось что-то опасное, с подвохом, что-то он не усмотрел, пропустил, проворонил, спрашивая себя – а не спотыкался ли он на какой-нибудь заметке, достаточное ли количество раз упоминается в номере товарищ Сталин и правильно ли выдержана пропорция с упоминаниями имени товарища Ленина, кусал губы и стирал пот со лба.
Увидев гостя с вахтером, Данилевский кивком отпустил вахтера и остановил свой взгляд на пареньке.
– Кто таков?
Тот молча протянул Данилевскому конверт. Конверт был роскошным, старым, склеенным из плотной шероховатой бумаги с узорчатым тиснением по кайме.
– Дворянское изделие, – хмыкнул Данилевский, понюхал конверт – не пахнет ли нежными духами, но конверт ничем не пахнул, и Данилевский, посуровев, распечатал его.
На конверте каллиграфическим почерком было выведено: «В редакцию “Комсомольской правды”».
– Это мне? – на всякий случай спросил Данилевский.
Паренек неопределенно приподнял плечи.
– Честно говоря, не знаю, – сказал он, простое, очень симпатичное лицо его сделалось смущенным.
– Сам-то ты откуда? – спросил Данилевский,
