это случилось, я почувствовала себя свободной. Как будто я наконец — то избавилась от нее навсегда.
Раздражение вспыхивает в моих венах при упоминании ее мертвого мужа. Я мог бы стать тем, кто помог бы ей уйти от матери, но она никогда не давала мне такого шанса.
— А потом он умер. Я была в полной растерянности. В моем возрасте не ожидаешь, что твой муж умрет, даже если он намного старше тебя. Я не знала, что делать и куда идти. Его дети ссорились со мной из — за денег. Деньги, которые мне даже не были нужны. Это был полный кошмар.
Разве это плохо, что я не чувствую себя плохо? Боже, какой же я бессердечный мудак. Мне неприятно, что она страдала, но мне плевать, что ее муж умер. Ей вообще не следовало выходить замуж за этого мудака. Она должна была выйти за кого — то своего возраста.
За кого — то вроде меня.
— Моя мать взяла все на себя. Она помогла мне с похоронами, со встречами с адвокатами. ВВсм этим. Она затянула меня обратно в свою паутину, и я, как слабый человек, охотно согласилась. Она обещала, что поможет мне, и помогла. Поначалу. Я думала, что она изменилась. — Сильви наконец поднимает голову, ее водянистые глаза встречаются с моими. — Как идиотка, я поверила ей. Она так меня поддерживала. Невероятно искренно, давала мне всевозможные обещания. Потом, примерно через месяц после смерти Эрла, я жила у нее в квартире, и однажды ночью я проснулась от того, что она стояла над моей кроватью с подушкой в руках, как будто собиралась задушить меня. Это было все. Это был конец. Я не видела ее с тех пор, до свадьбы Уита, и она пыталась поговорить со мной после, но я в основном отказывала ей. Просто… так лучше. Проще.
Я все еще застрял на одной крошечной детали. — Подожди минутку. Ты проснулась от того, что она стояла над твоей кроватью с подушкой в руках?
Она кивает, ее нижняя губа дрожит. — Полагаю, я проснулась, потому что задыхалась. Она хотела убить меня той ночью, я думаю. Это было сразу после похорон.
Есть смерть, которая не имеет ни малейшего смысла. Эрл был старым человеком, но он умер не от старости. С ним что — то случилось, что — то, что с тех пор держалось в тайне, потому что я никогда не слышал никаких подробностей об этом.
— Я знаю, это трудно переварить. — Она говорит это так, как будто пытается успокоить меня, в то время как это она должна быть единственной, кто должен получать все заверения. — Давай вернемся в дом. Я умираю с голоду.
Нахмурившись, я иду в ногу с ней, как будто все совершенно нормально, мой разум перебирает все подробности, которыми она только что поделилась о своей жизни, и как сильно она боялась за нее.
Как ее мать пыталась убить ее.
Я знал, что между Сильви и ее матерью не все в порядке, когда мы учились в школе. Она делала намеки и говорила, что ей осталось совсем немного времени до смерти. Через некоторое время я уже не мог игнорировать ее слова, но я все еще был ребенком. Может быть, я не хотел знать, что Сильви имела в виду.
На самом деле, я знаю, что не хотел. Проще притвориться, что она никогда не говорила ничего подобного.
У Сильви всегда была склонность к драматизму, и она уже много раз лгала. Но если она говорит, что ее мать пыталась ее убить, я ей верю. Если сложить вместе все остальное, что она говорила и делала на протяжении многих лет, то это имеет смысл, а это уже полный бардак.
Серьезно, какого хрена? Что за больная сука заставляет своего ребенка болеть ради внимания? Кто притягивает ее обратно, только чтобы попытаться задушить ее чертовой подушкой?
Кто — то такой же сумасшедший, как Сильвия Ланкастер, вот кто.
Прогулка к дому намного короче, чем к пляжу, но разве так не всегда? Когда мы входим в дом, я уже благодарен за прохладную температуру внутри. Несмотря на прохладный ветер, жар солнца проникал сквозь мою одежду, делая меня слегка несчастным, пока мы плелись обратно. Я принимаю холодную бутылку воды, которую Сильви достает из массивного холодильника и протягивает мне, и долго отпиваю из нее, прежде чем вытереть рот тыльной стороной ладони.
Она моет руки, все эти прежние слезы высохли. Выглядит неизменной, как будто не она всего несколько минут назад бросила на меня бомбу, изменившую мою жизнь.
Типично.
То, что она сказала, определенно изменило мою жизнь. Все мои защитные чувства по отношению к этой женщине проявились в полную силу. Я всегда хотел защитить ее, но теперь…
Теперь я знаю, что не могу упустить ее из виду. Мы должны любой ценой держать Сильвию Ланкастер подальше от нее.
— Хочешь сэндвич? — спрашивает она, вытирая руки.
— Ты умеешь его делать? — Я бросаю ей в ответ, не в силах удержаться.
Она хмурится, но не сильно, и мне почти хочется смеяться. — Я бы не предложила, если бы не знала как.
— Я бы с удовольствием съел сэндвич.
— Индейка? Это все, что у меня есть.
— Индейка подойдет, — отвечаю я без колебаний. — Могу я чем — нибудь помочь?
— Нет, иди, садись. Я приготовлю нам обед.
Я смотрю, как она суетится по кухне, словно родилась на ней, что очень далеко от гребаной правды. Эта девушка всю жизнь и пальцем не шевелила, так что наблюдать за тем, как она ведет себя как маленькая хорошая домохозяйка очень странно.
И даже сексуально, что заставляет меня чувствовать себя сексистским мужиком мудаком. Но да ладно. Сильви из одной из самых богатых семей во всем мире, и она делает мне сэндвич? Я чувствую себя чертовски особенным.
— Тебе с сыром?
— Конечно.
— Швейцарский или проволоне?
На этот раз я усмехаюсь. Этот момент кажется таким… нормальным, хотя наши отношения, обстоятельства, которые привели меня сюда в первую очередь, являются чем угодно, но уж точно не нормальными. — Проволоне.
— Горчица или майонез?
— У тебя есть майонез?
Она смотрит на меня.
— Я буду и то, и другое, — говорю я. — Только с легким майонезом. Нужно следить за талией.
Я похлопываю себя по животу, чтобы подчеркнуть.
Сильви закатывает глаза, но не говорит ни слова, пока она собирает мой сэндвич, потом свой. Мой желудок начинает урчать, и к тому времени, как она ставит передо мной тарелку, я
