– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он.
Пенелопа кивнула, стараясь овладеть собой.
Колин открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и после минутной паузы накрыл ее руку своей.
– Поговорим об этом позже, хорошо?
Пенелопа снова кивнула. Она хотела только одного: чтобы это ужасное утро закончилось – если бы не одна деталь, которую она не могла оставить без комментариев.
– Крессида не погибла, – тихо сказала она.
Колин в замешательстве повернулся к ней.
– Что?
Пенелопа слегка повысила голос.
– Крессида заявила, что она леди, Уистлдаун, однако ее репутация не пострадала.
– Потому что ей никто не поверил! – заявил Колин. И, особенно не задумываясь, добавил: – К тому же она… другая.
Пенелопа медленно повернулась к нему.
– Какая – другая? – поинтересовалась она.
Колин ощутил что-то похожее на панику. Он чувствовал, что выбрал неудачные слова. Как может одно короткое предложение причинить такой вред?
Другая.
Они оба знали, что это значит. Крессида популярна, красива. И достаточно нахальна, чтобы вынести последствия подобного признания.
А Пенелопа…
У нее нет ни апломба, ни связей, которые спасли бы ее от краха. Бриджертоны, конечно, окажут ей поддержку, но даже они не в состоянии предотвратить ее падение. С любым другим скандалом можно было бы справиться, но леди Уистлдаун в то или иное время задела чувства практически каждой значительной персоны на Британских островах. Когда все опомнятся от шока, на нее обрушится шквал возмущения.
Едва ли кто-нибудь станет восхищаться ее умом, остроумием и смелостью.
Нет, ее объявят злобной, мелочной и завистливой.
Колин хорошо знал светское общество. И догадывался, как поведут себя его собратья по классу. Аристократы способны на отдельные проявления великодушия, но как сообщество они склоны опускаться до самого низменного обывательского уровня.
– Понятно, – сказала Пенелопа в ответ на его молчание.
– Ничего тебе не понятно, – поспешно возразил он.
– Да нет, Колин, – сказала она с какой-то обреченностью в голосе, – все понятно. Просто я всегда надеялась, что это ты – другой.
Колин схватил ее за плечи и повернул к себе. Он ничего не сказал, устремив на нее вопросительный взгляд.
– Я думала, что ты веришь в меня, – сказала Пенелопа, – что ты способен видеть дальше заурядной внешности.
Ее лицо было таким знакомым. Он видел его тысячу раз и все же до недавнего времени не мог бы сказать, что знает его по-настоящему. Помнил ли он эту крохотную родинку чуть ниже ее левого уха? Замечал ли когда-нибудь теплое сияние ее кожи? Или золотистые искорки в ее карих глазах?
Как получилось, что он танцевал с ней столько раз и не заметил, что ее губы созданы для поцелуев?
Нервничая, Пенелопа облизывала губы. Он видел это не далее как вчера. Наверняка за двенадцать лет их знакомства она проделывала это не раз, но только сейчас один лишь вид ее язычка заставлял его тело напрячься.
– Ты не заурядная, – произнес Колин тихо и настойчиво.
Глаза Пенелопы расширились.
– Ты прекрасна, – прошептал он.
– Нет, – выдохнула она. – Не стоит говорить вещи, в которые ты не веришь.
Его ладони крепче сжали ее плечи.
– Ты прекрасна, – повторил Колин. – Не знаю, как я это понял… когда. – Он коснулся ее губ, ощущая кончиком языка ее горячее дыхание. – Но это правда.
Он склонил голову и поцеловал ее – медленно и благоговейно, без прежнего смятения. Его больше не удивляло, что он так отчаянно желает Пенелопу. Потрясение прошло, уступив место примитивной потребности заявить на нее права, сделать ее своей.
Своей?
Колин оторвался от ее губ и помедлил, вглядываясь в ее лицо.
Почему бы и нет?
– В чем дело? – прошептала она.
– Ты очень красива. – Он в недоумении покачал головой. – Не понимаю, почему другие этого не замечают.
Что-то теплое и восхитительное расцвело в груди Пенелопы. Словно ее кровь внезапно согрелась, и это ощущение, возникнув в сердце, медленно распространилось по всему телу, вплоть до кончиков пальцев на ногах.
Это сделало ее беззаботной. Довольной.
И полноценной.
Она знала, что некрасива, что в лучшем случае ее можно назвать симпатичной. Но Колин считал ее красивой, и когда он смотрел на нее… Пенелопа чувствовала себя красивой. Никогда прежде она не испытывала подобных ощущений.
Колин снова поцеловал ее, на этот раз более жадно, покусывая и лаская ее губы, пробуждая ее тело и душу. Пенелопа ощутила внутренний трепет, кожа жаждала прикосновений его пальцев, обжигавших ее сквозь тонкую ткань платья.
У нее не возникло даже мысли, что это неправильно. Этот поцелуй олицетворял собой все, чего следовало опасаться и избегать девушке, получившей ее воспитание, и тем не менее Пенелопа знала – телом, сердцем и умом, – что ничто в ее жизни не было таким правильным и естественным. Она рождена для этого мужчины, сколько бы она ни пыталась смириться с фактом, что он рожден для кого-то другого.
Не говоря уже о том, что она испытывала невообразимое удовольствие.
Она желала Колина и наслаждалась ощущениями, которые он ей дарил.
Она хотела быть красивой, пусть даже в глазах только одного мужчины.
Потому что это единственный мужчина, мечтательно подумала она, когда он опустил ее на плюшевые подушки кареты, который имеет для нее значение.
Она любит его. И всегда любила. Даже когда он злился па нее так, что Пенелопа едва узнавала его и сомневалась, что этот незнакомый Колин нравится ей. Она все равно любила его.
И хотела принадлежать ему.
В первый раз, когда Колин поцеловал ее, Пенелопа восприняла это хоть и с восторгом, но пассивно, однако сейчас она была решительно настроена на активную роль. Она все еще трудом верила, что это происходит на самом деле, и не позволяла себе надеяться, что они будут целоваться в дальнейшем.
Возможно, это никогда больше не повторится. И она больше никогда не ощутит восхитительной тяжести его тела, прижимающегося к ней, и возбуждающего поддразнивания его языка.
Это ее единственный шанс. Единственный шанс обзавестись воспоминаниями, которые она будет лелеять всю свою жизнь. Единственный шанс испытать блаженство.
Возможно, завтра он найдет другую женщину, с которой будет смеяться, шутить и, может, даже женится на ней, но сегодня…
Сегодня он принадлежит ей.
И видит Бог, она постарается сделать этот поцелуй незабываемым.
Пенелопа протянула руку и коснулась его волос. Вначале неуверенно – то, что она решила быть активной, вовсе не значило, что она знает, как это делается. Хотя губы Колина медленно, но верно лишали ее рассудка, она не могла не отметить, что на ощупь волосы у него такие же, как волосы Элоизы, которые она расчесывала бессчетное число раз за годы их дружбы…
Пенелопа хихикнула.
Это привлекло внимание Колина, и он поднял голову.
– В чем дело? – поинтересовался он с улыбкой.
Пенелопа покачала головой, пытаясь подавить неуместное веселье, но не слишком преуспев в этом.
– Я не могу продолжать, пока не узнаю, что тебя так развеселило.
Щеки Пенелопы зарделись, поразив ее запоздалой реакцией. Учитывая, чем она занимается на сиденье кареты, удивительно, что только сейчас у нее хватило приличия покраснеть.
– Признавайся, – шепнул Колин, покусывая ее ухо.
Пенелопа покачала головой.
Его губы нашли жилку, бившуюся у нее на шее.
– Я жду.
Вместо ответа Пенелопа выгнула шею, облегчая ему доступ.
– Ну, ты скажешь мне? – прошептал Колин, прикусив ее кожу зубами.
– Что? – выдохнула она.
Его губы двинулись вниз.
– Что тебя рассмешило?
Пенелопа не сразу сообразила, что он имеет в виду. Все ее мысли сосредоточились на руке Колина, накрывшей ее грудь поверх платья.
– Я буду мучить тебя, пока не скажешь, – пригрозил он, но Пенелопа только выгнулась, так что ее грудь теснее прижалась к его ладони.
