Почему этот Воробьёв говорил с ней таким обходительным тоном? Это только больше настораживало.
– Диктуйте адрес, господин старший лейтенант.
Маргарита произнесла это, глядя на Егора, по-прежнему стоящего, опершись на машину. Он сложил руки на груди и сверлил ответным взглядом.
– Сейчас мне необходимо присутствовать на занятиях. Я освобожусь после четырёх часов и тогда смогу приехать к вам. Это время устроит?
– Вполне.
– Так же, при даче показаний я воспользуюсь своим правом согласно пятьдесят шестой статьи*.
– В присутствии адвоката нет необходимости, Маргарита Викторовна. Никто не собирается использовать показания против ваших интересов.
– Повторюсь, я лишь пользуюсь своими правами. Вы же можете расценивать это, как будет угодно.
Впечатлений от прошлого раза было предостаточно. И превращаться из потерпевшей или свидетеля в обвиняемого она не собиралась. Сейчас нужно отвезти Егора к университету и связаться со своим адвокатом, чтобы обсудить предстоящий визит в полицию. Маргарита убрала телефон от уха, и натянуто улыбнулась.
– Садись. Отвезу тебя к универу.
– Я обязательно должен спрашивать? Или сама поделишься? – он хмурился всё сильнее, не сдвинувшись с места. – У тебя всегда на всё готов ответ. Хочу послушать этот вариант. Почему тебе звонит Воробьёв, который работает с моим отцом? Среди прочих дел, он занимается тем случаем в парке на Пархнева, где какого-то мужика избили. Он по этой причине звонил? Что за пятьдесят шестая статья? Почему тебе нужен адвокат? Что случилось?
– Даже свидетель по закону имеет право пользоваться защитой адвоката при допросе. Я не нарушила закон, – медленно произнесла Маргарита, словно заклинание.
– Не смотри на меня так. Я не обвиняю тебя ни в чём. Просто расскажи, что случилось. Ты можешь? Мы можем поговорить? Пару часов назад я ныл как придурок и грузил тебя своими проблемами. Но ты слушала всё это дерьмо, за которое мне, чёрт возьми, теперь стыдно. Я тоже могу тебя выслушать. Ты тоже можешь сказать мне. Сказать, как есть. Без приколов. Воробьёв ищет тебя из-за того случая в парке? Я слышал разговор отца о том, что была ранена женщина. Этот ублюдок ранил тебя? Это был он? Чёрт… На ноже была кровь… а на тебе… ты… Да чёрт!
Егор закрыл глаза и глубоко вдохнул, затем медленно выдыхая. Сердцебиение немного замедлилось.
– Извини, – Маргарита подошла к нему, становясь совсем близко, так что мог видеть только её лицо.
В серо-голубых глазах снова оставалось только серебро. Видимо это закономерность, стоило ей ощутить волнение, которое, за исключением взгляда, так завидно скрывала.
– Я могу слушать тебя бесконечно. Но мне всегда сложно говорить о себе. Наверное, это привычка.
«С которой я рассталась только благодаря тебе. И которая снова вернулась за то время, что ты забыл…»
– Я не прошу тебя меняться ради меня или ещё кого-то. И я не должен что-то требовать от тебя. Это нелепо. Прости…
– У тебя есть на это право. Тебе не за что извиняться. Как я уже сказала, я просто привыкла быть такой. Меняться сложно, даже если это необходимо, как в моём случае.
– Дело не в этом. Тут скорее, причина во мне. В последнее время у меня ощущение, будто нахожусь под каким-то стеклянным куполом. Я могу только наблюдать. Все вокруг взаимодействуют, говорят, что-то происходит… И всё мимо меня. Знаешь, есть такая история о мире, где за преступления не сажали в тюрьму, а ставили клеймо на лоб. Каждому преступнику на свой определённый срок. И всем вокруг было запрещено реагировать на этого человека. Ни говорить, ни смотреть, ни оказывать помощь. Ничего. Этого человека будто не существовало на срок наказания. На первый взгляд вроде пустяк. Но это то, что может свести с ума. И порой мне кажется, что у меня на лбу это клеймо. Может, я заслужил его. Но чёрт, не помню…
– Скорее ты единственный, у кого этого клейма нет, – она с нежностью провела кончиками пальцев по его лбу, убирая непослушную прядь волос. – Я должна встретиться со своим адвокатом, а потом ехать к этому лейтенанту. Поэтому сейчас времени нет, а хотелось бы не спешить. Я расскажу тебе, где и как поранилась. Расскажу всё, что произошло в ту ночь в парке. Обещаю. Мы встретимся вечером, и всё обсудим. Ты согласен?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Волнение продолжало плескаться в его карих глазах. Егор перехватил её руку, сжимая в своей.
– Воробьёв – он хороший. Громкий и слишком впечатлительный, такой, что может даже разреветься на месте преступления. Но он хороший. Не обидит тебя.
– Ты меня убеждаешь или себя? – усмехнулась Маргарита, высвобождая руку и обнимая Егора за талию.
Она прижалась к его груди, слушая, как ускорялся ритм сердца. А стоило его рукам обнять в ответ, как и собственное сердце пустилось вскачь.
– Считаешь, что такую как я можно обидеть?
– Можно. И ранить можно. Ты живой человек. Сильный. Смелый. Добрый… Живой человек. Просто – человек. Поэтому не нужно больше так рисковать собой и притягивать неприятности.
– Как ты узнал о ране?
Вопрос застал Егора врасплох и руки, обнимавшие Маргариту, напряглись.
– Просто… твоя футболка задралась, когда ты постоянно ворочалась в постели, и только бы слепой не заметил повязку. Только и всего…
– Уверен, что это всё? – подразнили его.
– Уверен. Не смей больше по ночам ходить, где попало. Это не должно повториться.
– Волнуешься за меня? – тихо спросила Марго, продолжая обнимать его.
Кто бы сказал, был ли это последний раз, когда могла вот так легко сделать это. Ведь этим вечером, при следующей встрече, он возможно уже будет знать правду. И тогда не останется места для объятий. Лишь для горьких оправданий. И ведь как назло не сможет и слова произнести. Почему мысленно всегда выходит так красноречиво, а вслух удаётся лишь отшутиться или съязвить? Есть ли у неё ещё один вечер тепла в запасе? Или это – всё?..
– Да. Волнуюсь, – так же тихо ответил Егор. Он бы с удовольствием стоял так и дальше, послав к чертям весь мир с его проблемами. Но время и правда поджимало. Если адвокат может защитить её при допросе в полиции, то пусть поспешит связаться с ним. А вечером он устроит такой допрос, что Воробьёву и не снился… – Поехали.
На него смотрели вопросительно, с улыбкой. Егор понял, что после всех своих слов так и не отпустил Маргариту, оставляя руки на её плечах. Оставалось лишь склонить голову и коснуться мягких губ в лёгком поцелуе.
– Идём, – Егор наконец отстранился от неё, предлагая возвращаться в машину.
По огромным зеркальным лужам они почти поплыли, выезжая на дорогу. Опустив окно со своей стороны, Егор снял со стекла почти полностью красный клиновый лист, принимаясь крутить его в пальцах. Словно договорившись, они оба молчали до самого университета, думая каждый о своём.
– Позвони мне, как только освободишься. Хорошо? – перед тем, как выйти, Егор повернулся к Маргарите. – Я буду ждать.
– Обещаю. Так что не волнуйся.
Он ободряюще улыбнулся, хоть и сам сейчас походил на того, кому поддержка требовалась поболее её. Когда вышел из машины, то задержался, наблюдая за тем, как Маргарита выехала со стоянки, скрываясь за раскрытыми воротами.
В кармане снова ожил телефон. Напомнил об уже сотом сообщении от Вита и Светы, которые он успешно игнорировал с самого утра, то уснув в машине, то споря с Маргаритой. Набирая наконец ответное смс, Егор предупредил, что сейчас поднимется в аудиторию.
Проходя по асфальтированной дорожке во двор, он поправил лямки рюкзака на плече и обернулся к воротам, вновь ощутив на себе чей-то взгляд. Но, как и в прошлый раз, эта часть улицы оказалась пуста. Опять мерещилось? Или кто мог следить за ним? Зачем? Неприятная тревожность вернулась, будто кто бросил камень в едва успокоившуюся воду. И теперь она вновь принялась плескаться через край. Телефон ожил в руке, и Егор нервно сжал его, замирая перед крыльцом. Судя по рингтону, звонила мать.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Ответить? Проигнорировать? Был ли у него выбор? Страх за Ленку поднял в душе ещё большие волны. Всё его существо противилось этому унижению, но должен был смириться. Отца никогда нет дома, как и брата, собственно. И оба считают, что он полумёртвый… Поэтому оба сочтут, что идея матери с пансионом – меньшее зло в данной ситуации. Поддерживая мать, оба будут считать, что это необходимость. Что для девочки так будет лучше. Что для него так будет лучше. От его сердца, в гуманных порывах оторвут ещё один кусок, и погладят по голове, приговаривая, что всё хорошо. Всё хорошо… И Ленка уедет. Никогда не пожалуется, даже если что-то случится. А он сойдёт с ума… Будь они прокляты, все благие намерения…
