— Девяносто дней, дорогая, — рассказывала она Винтер о первом путешествии. — Мы плыли вокруг Кейптауна. Кажется, это было так давно, но тогда на корабле была мисс Маршалл. Она собиралась выйти замуж за человека по фамилии Лоуренс… Теперь сэр Генри. Год назад она умерла… Такая утрата… А вот теперь опять еду туда, и на этот раз — с двумя взрослыми дочерьми. Как летит время!
Лотти и София были совсем не похожи на свою маму (она была брюнетка): тонкие, светловолосые, молчаливые, небольшого роста. Надо думать, они пошли в отца.
София (она была на три года младше) осталась в каюте с матерью, а восемнадцатилетняя Лотти стала соседкой Винтер. Первые дни путешествия никак нельзя было назвать приятными.
Начало лета было дождливым и холодным, дождь преследовал их еще по пути в порт. Миссис Эбатнот, София и Лотти пошли в свои тесные каюты, а Винтер стояла на палубе и смотрела, как в серых сумерках исчезал английский берег. За кормой корабля тревожно кричали чайки, а впереди сильный ветер гнал ревущие волны, и брызги смешивались с дождем. Вот и в тот далекий день, думала Винтер, шел дождь и было холодно, когда они с Зобейдой, промокшие и продрогшие, высадились в Саутгемптоне. Ей тогда не было и семи… А сейчас ей семнадцать, и она вновь плывет на корабле, навстречу замужеству и семейному счастью…
Корабль качало, холодные брызги обжигали лицо, и она почувствовала себя нехорошо. Но ей никак не хотелось спускаться в душную каюту, где Лотти уже мучилась на койке от морской болезни. Свежий воздух все-таки был предпочтительнее, и, стиснув зубы, она стала прохаживаться по палубе.
А пустынная палуба продолжала уходить у нее из-под ног, и она уже стала жалеть, что не ушла. Лучше было спуститься в каюту, пока у нее еще хватало сил: теперь она вдруг поняла, что не может сдвинуться с места. Она могла только стоять, вцепившись в перила и бессильно наблюдать, как ветер раздувает ее плащ наподобие паруса; шляпка была сорвана ветром с головы и держалась теперь только на лентах. Голова словно распухла, перед глазами появились и запрыгали искорки, она почувствовала тошноту. Винтер не слышала шагов за спиной, а если бы и услышала, не обратила бы внимания. Она стала ко всему безучастной и лишь почувствовала, как ее подхватили чьи-то руки, и уже не надо держаться за перила.
Кто-то вдруг поднял ее легко, как ребенка, и слегка насмешливый мужской голос проговорил: «Наверно, это входит в обязанности курьера». А потом ее понесли в темноту, в каюту. Она слышала, как открылась дверь каюты, слышала стоны Лотти, которую рвало. Она отвернулась и уткнулась лицом в плечо мужчины, который ее нес. Он с деланным ужасом сказал «О, Господи!», потом закрыл дверь. Через минуту он положил девушку на койку, и она, открыв глаза, увидела лицо капитана Рэнделла. Ему, видимо, было весело, и она снова закрыла глаза. Зажав рот рукой, она огромным усилием воли заставила себя сказать:
— Пожалуйста, уходите. Я… боюсь, мне сейчас будет очень нехорошо.
— Я видел вещи и похуже, — философски заметил капитан, нагибаясь за тазом.
А Винтер было уже все равно, уйдет он или нет. Капитану же не пришло в голову уйти, так как, честно говоря, он не смотрел на нее, как на взрослую. Он еще удивлялся, что ей уже семнадцать, и она едет на собственную свадьбу с комиссаром Бартоном. Маленькая, промокшая, мучимая морской болезнью, она была сейчас больше похожа на семи-, чем на семнадцатилетнюю.
Проснулась она утром. Было пасмурно и шел дождь. Пароход продолжал свой трудный путь по волновавшемуся морю. Каюта поднималась и опускалась перед глазами Винтер, и она, вздрогнув, закрыла глаза. И вдруг странная мысль заставила ее открыть их вновь. Это была не ее каюта. Обстановка была ей не знакома. Должно быть, каюта капитана Рэнделла. Значит, он принес ее сюда вчера вечером, потому что Лотти было слишком плохо, а сам ночевал где-то еще, может быть, в кают-компании. Удивительно, что он так беспокоится!
Винтер лежала, с ужасом вспоминая подробности вчерашнего неприятного происшествия. Как она могла так себя вести? Вместо того, чтобы настоять на том, чтобы остаться одной, она не только приняла помощь от капитана, но даже как будто была рада этому! Она помнила, как он держал ее голову над тазом, когда она уже обессилела и не могла сама себя обслуживать. Потом он положил ее на подушку и умыл холодной водой, снял с нее мокрый плащ и влил в рот бренди, со знанием дела и совсем без смущения.
Винтер не знала, что жизнь офицера на государственной службе требует гораздо большего числа навыков и большей готовности к неожиданным обстоятельствам, чем у среднего человека. Чем только не приходилось заниматься Алексу Рэнделлу сверх прямых служебных обязанностей: ампутировать ногу человеку, покалеченному тигром, вешать убийцу, обеспечивать кров и стол для тридцати семи маленьких детей, принимать роды, вытаскивать кричащую женщину из погребального костра ее мужа, где она должна была быть принесена в жертву по обычаям своего народа, вопреки новому закону Компании. Так что не приходилось удивляться тому, что он так легко справился с помощью девушке, страдавшей морской болезнью. Удивительно, как он еще не снял с нее платье. Она осторожно пошевелилась, и вдруг поняла, что он так и сделал. Ее тяжелое батистовое дорожное платье вместе с кринолином из китового уса висело на стуле, а она, укутанная одеялами, была только в нижней юбке и панталонах. А затем она с ужасом обнаружила, что капитан также распустил ее корсет.
От негодования она села на койке, но это было неосторожно. У нее вдруг все поплыло перед глазами, и она прислонилась головой к полированным доскам. Кто-то осторожно постучал в дверь, а через минуту она открылась, и появился сам капитан Рэнделл, причем, с недовольством отметила Винтер, очень хорошо выглядевший. Увидев ее враждебный взгляд, он улыбнулся. И эта улыбка была обезоруживающе приятной, а тот факт, что она даже в таком состоянии это признает, рассердил Винтер еще больше.
— Я принес вам поесть, — сказал он, — разрешите войти?
— Это ваша каюта, — зло ответила она, — и я не могу вас сюда не пустить. Только прошу вас хотя бы не упоминать о еде.
Алекс рассмеялся и вошел с небольшим подносом, который поставил у койки.
— Вы почувствуете себя намного лучше, если чуть поедите. Здесь только суп и печенье.
Винтер посмотрела на них и вздрогнула. Качка продолжалась в мерном тошнотворном ритме, и суп из миски пролился на поднос.
— Уходите, — прошептала она хрипло, — забирайте это и уходите!
Алекс сел на край койки.
— Если вы намерены продолжать переносить морскую болезнь, — заметил он прозаически, — то уж лучше и стараться не зря. — И прежде, чем она сумела что-нибудь сообразить, он поднял ее за плечи и стал кормить супом и сухим печеньем, как ребенка, как в таком случае сделали бы это старая няня или домоправительница Флекер. Суп был горячим и питательным, она даже смогла съесть большую часть печенья и действительно почувствовала себя намного лучше. Она прислонила больную голову к плечу капитана, это показалось ей очень уютным, успокаивающим. Она напоминала сама себе, что этот человек предал Конвея, что она однажды заслуженно ударила его хлыстом. Но все это сейчас не имело значения, все, кроме удивительного чувства покоя и безопасности. Этого чувства она не знала с детства, это напомнило ей заботливые руки Хуаниты и Азизы Бегам в знакомых стенах Гулаб-Махала. Она не понимала, почему на нее так действует враг Конвея, а значит, и ее, — но ее силы были слишком истощены, чтобы удивляться. Она чувствовала себя несравненно лучше, и ей не хотелось двигаться.
