— Как вы?
— Порядок. А ты?
— Да. Все нормально. — Она поправляет черные волосы и вдруг усмехается.
— Что?
— Джил. Посмотри. — Девушка кивает в сторону Джиллианны, притаившейся где-то в углу актового зала, и растягивает губы в горькой улыбке. — Она от тебя глаз не отводит.
— Замечательно, — сухо выдыхаю я и тут же виновато встряхиваю головой. — То есть я хотел сказать, что это паршиво. Я с ней не разговаривал почти неделю.
— Может, стоит? Иначе она съест тебя взглядом. А вроде такая паинька.
— Паиньки не могут есть взглядом?
— Упаси Боже, — усмехается Бетани, — это же грех, Мэтт!
Я почему-то тоже улыбаюсь и шепчу:
— Это точно. Слушай, что насчет преступления? Есть фотографии, зацепки?
— Давай поговорим после собрания. Это, ну… — Бетани горбится и поджимает губы. Я недоуменно хмурюсь. — Лучше все наедине обсудить. Не здесь.
— Да, конечно.
Девушка кивает, а я слышу, как кто-то неуклюже тарабанит пальцами по микрофону, проверяя звук, и оборачиваюсь. Это заместитель директора — худощавая и фитильная дура, которая постоянно сидела в приемной и разговаривала с кем-то из родных по телефону.
— Здравствуйте! — Смущенно говорит она, сжав перед собой руки. — Я очень рада, что у нас есть возможность собраться вместе и почтить память замечательного человека.
Я закатываю глаза и сжимаю пальцами переносицу. Она сказала всего фразу, а я уже сгораю от желания убраться отсюда как можно дальше.
Я никогда не разделял весь этот бред про то, что нужно взяться за руки и поделиться эмоциями на публике. Для меня эмоции — это то, что внутри; то, чего не видно. Когда тебе больно, когда тебе действительно жаль, ты обычно не находишь слов, чтобы объяснить то, что творится в груди. А когда тебе хочется просто поговорить — произносятся речи или же проповеди, как в церкви; желание людей собраться вместе, чтобы прочитать молитву — для меня всегда было высшей категорией глупости. Ну, потому что, во-первых, еще ни разу в моей жизни Бог не ответил на чьи-либо молитвы, не появился в церкви и не погладил отца Джил по голове за то, как он красиво, а главное, монотонно каждое воскресенье читает эту несусветную чушь про грех и покаяние. А, во-вторых, проявление эмоций обычно равно проявлению слабости. Мы поддаемся радости или злости. Мы проигрываем разуму, и мы должны выставлять на публику свои промахи? Просчеты? Зачем? Глупость.
Однако я хожу в церковь. Ради отца. Все нормальные люди разочаровываются в том, что есть Бог и что есть вера, когда умирает близкий человек. А мой отец подался в святую святых.
Там он встретил Долорес. И она научила его паре идиотских молитв, что, по всей видимости, поразило его до глубины души и вынудило второй раз жениться.
Если в церковь я хожу из-за папы, то, что я забыл здесь — вопрос хороший.
Прикрываю глаза и слышу, как Хэйдан устало выдыхает, скорее всего, тоже безумно мечтающий очутиться где угодно, только не в актовом зале. Я собираюсь вытащить свои конспекты по испанскому языку, чтобы сделать несколько упражнений, как вдруг слышу знакомый голос.
— Я хотела бы сказать несколько слов.
Бетани мертвой хваткой впивается в мою руку. По залу пролетает волна шепотов и вздохов.
Я приподнимаю подбородок и застываю.
Не может быть.
Портфель зависает в воздухе, тетрадь скользит по ткани, норовя грохнуться вниз, а я теряюсь. Не знаю, что сказать или сделать. Просто с широко распахнутыми глазами гляжу на первый ряд и понимаю, что в неудобном, потертом кресле сидит Ариадна Монфор. Без сомнений, это именно она. Ее огненно-рыжие волосы скатываются по спине бронзовыми кольцами, худощавые плечи, словно пики, торчат из-под пиджака. Я присматриваюсь все тщательней и вижу, как Ариадна поднимается со стула, как дергает уголками губ и бредет на сцену, стуча высокими каблуками о деревянные половицы.
Лицо обдает жаром. Я сосредоточенно прищуриваюсь, а Ари останавливается перед трибуной и сочувствующе сводит брови, будто бы ей невероятно жаль погибшего.
В зале повисает ледяное безмолвие.
— Совсем недавно я была новенькой в этом городке, — начинает она, а у меня от звука ее голоса внутри что-то происходит, переворачивается. Я выпускаю из пальцев рюкзак и, стиснув подлокотники, подаюсь вперед, сам того не осознавая. — Директор Барнетт был ко мне добр, принял меня так, словно давно знал. Знал меня и мою семью.
Ари… Все слова застревают в горле. Я так долго ждал этого момента. Но сейчас я не понимаю, что происходит, я не верю тому, что вижу. Неужели она вернулась? Сглатываю, ощущая колющую желчь, моргаю, но Ариадна не исчезает, нет. Стоит так близко и далеко одновременно, что вены на моей шее вспыхивают и нагреваются от дикой температуры. Я вижу ее… Та самая Ари, которая пришла на первый урок в футболке с «Рамоунз», сейчас стоит на высоких каблуках в черном облегающем платье и кажется настоящей.
Я хмурю лоб и внезапно понимаю, что она смотрит на меня. Слова проходят мимо. Я не улавливаю ни единой буквы, я могу лишь смотреть в ее ярко-зеленые глаза и сжимать в пальцах подлокотники, которые предательски трещат по швам.
— Мне невыносима мысль, что этот мужчина больше не проснется утром, — Ариадна с грустью поджимает губы, — надеюсь, убийца поплатится за то, что сделал.
— Бог мой, — срывается с губ Пэмроу. Девушка прижимается к спинке кресла, почти сливается с ним, а в глазах у нее мелькает ужас. — Она здесь, прямо здесь, ты слышишь ее?
Я не знаю, что ответить. Я не знаю, здесь ли она, ничего не знаю, я собираюсь встать и подойти ближе, чтобы присмотреться, но меня останавливает Хэйдан. Он кладет ладонь на мое плечо и покачивает головой. Удивительно, что в такой момент именно мой брат не поддается эмоциям, а держит все под контролем.
В конце речи Ариадна делает драматическую паузу, во время которой уголки ее губ, едва ли заметно, дрогают от ухмылки. Однако она быстро превращает усмешку в горечь, и уже в следующую секунду в глазах ее проносится искренняя печаль, которая только мне и Хэрри кажется ядовитой фальшью.
Она спускается со сцены под звенящую тишину, медленным шагом бредет к выходу. Совсем скоро ее силуэт исчезает за порогом, в отличие от паралича, который никак меня в покое не может оставить, и мне приходится изо всех сил стиснуть зубы, чтобы резкая боль прокатилась по челюсти и привела меня в чувство.
Я поднимаю с пола рюкзак и решительно закидываю его к себе на плечи.
— Ты куда? — Шепчет Бетани, сомкнув брови. — Не ходи, Мэтт. Не надо.
— Я должен.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
