Вот это нефилософское сознание родовых отношений, примитивный взгляд на самоубийство, то есть на фундаментальный вопрос свободного индивида и наличие отсутствия добротного академического образования у языческих народов, хоть Греции, хоть Рима, хоть эпохи эллинизма, оскверняют чувства любого, мало-мальски знакомого с философскими книгами человека. В противном случае оригинальный способ самоубийства, до сих пор практикующийся в некоторых африканских племенах, занял бы достойное место в философском хит-параде самоубийств: «Человек, которому нанесено оскорбление, должен по обычаю племени взобраться на высокое дерево и, публично излив свой гнев на обидчика, броситься вниз головой».
Но у мыслителей, как и у самой смерти, всегда изысканное чувство прекрасного, — такие доморощенные забавы не для нее.
«Русский бог <...> спасовал перед „дешевкой”!» [18] Философия пасует перед онтическим: статистикой и прозой жизни. Она прячет свои подлинные заботы в онтологии и даже под страхом смертной казни не решится спуститься на землю. Парадигмы самоубийств и типы самоубийц философии и культуры всегда на «ты» с бессмертием, чего не скажешь о подавляющем большинстве рядовых суицидентов. Вот это совершенное отсутствие позы и настырного преследования земного бессмертия отличают два мира, две системы мыслей и поступков самоубийц.
Согласитесь, когда пытаешься осмыслить на бумаге последний, крайний шаг другого человека, личности его предшественников обязаны преображать тексты от первой и до последней буквы. Размышляя о самоубийстве, философия не сделает и шагу без того, чтобы не отыскать в гигантской истории культуры десяток-другой достойных самоубийц и концепций. Но, как ни старается культура, джентльменский набор философской суицидологии похож на замасленную колоду карт в руках умелого пройдохи.
Сократ, несомненно, первооткрыватель не только темы самоубийства, но, прежде всего, самой смерти в философской культуре. На протяжении многих веков он является образцом для подражания и в размышлениях и в действиях. Хотя споры о самом факте самоубийства Сократа, то есть кто он — самоубийца или казненный свободный гражданин Афин, не прекращаются до сих пор. Перечень мыслителей, которые так или иначе высказались по поводу его решения и мыслей о человеческой смерти, описанной в диалоге Платона «Федон», занял бы не одну страницу. Тем более что второй представитель в перечне парадигм самоубийств — Иисус Христос. Христос и Сократ — какой же смертный профессор пропустит такую бессмертную тему?!
В самом деле, был ли Христос самоубийцей? Не шел ли он к своей мученической смерти на кресте так же, как и великий грек, то есть приговоренный к смертной казни преступник? То есть, сознавая все от начала и до конца, он мужественно прошел свой земной путь, окружив себе последователями и поклонниками. Был осужден и казнен, но, в отличие от афинского мыслителя, выпустил мученическую смерть в массы людей, которые в большинстве своем и слышать не слыхивали о тонкостях языческой мифологии или греческой философии. Согласитесь, сомнения в эрудиции, например, Лазаря или любого другого персонажа Евангелий имеют основания. К тому же Христос, который принял мученическую смерть сродни самоубийству Сократа, совсем не мучил окружающих изысками логических конструкций, а обошелся предельно простыми, доступными любому уху словами, да еще и уложился в десять лаконичных заповедей. Словами, полными страсти и страдания, земной страсти и земного страдания. Несомненно, он роднее и ближе для масс, чем афинянин.
Как бы ни отличались христианство и философия язычников, для очень многих парадигмы смерти Сократа и Христа были взаимозаменяемы. Правда, как справедливо заметил Гегель, при всех аналогиях природа Христа — божественна. Что ж, философия старается не забывать, что кесарево, а что богово. К тому же не стоит грешить на классические имена за попытки превратить гражданскую или мученическую смерть Сократа и Христа в обыкновенное самоубийство, — может быть, это было единственной возможностью придать культурный облик легендам и мифам.
Марк Порций Катон — третий персонаж древней истории и еще одна именитая парадигма самоубийства. Он покончил с собой, когда крах Римской республики был очевиден. Диктатуре Цезаря он предпочел добровольную смерть. Несмотря на то что Республике он пожертвовал всем, правда успев ограбить Кипр по поручению Сената, Катона похоронили на берегу моря и позже поставили ему здесь памятник. И Плутарх, и Цицерон, и Сенека каждый по-своему увидел поступок Катона, и каждый нашел слова в поддержку его самоубийства. То же происходило во все последующие эпохи вплоть до времен Просвещения и Французской революции. Эстафету приняли герои коммунистических революций и социалистических грез. Героическая смерть революционеров, например Поля Лафарга и его супруги Лауры Лафарг, дочери Карла Маркса, лишь воспроизводит гражданский поступок Катона.
Юный Вертер Иоганна Вольфганга Гёте занимает следующую строчку в хит-параде. Хотя предметом его забот была страстная любовь, он не смог не провести аналогий между собственным решением о самоубийстве и страданиями-смертью Иисуса Христа в письме к своей возлюбленной. Не важно, что сентиментализм юного страдальца отстоит от евангелистской истории на несколько веков, — сам Гёте авторской волей связывал судьбы молодого немца и Сына Божьего. «„Вертер”, как хорошо известно, послужил образцом для имитации и породил целую „эпидемию” (как говорили уже современники), свирепствовавшую вплоть до 1820-х годов и вдохновлявшую романтиков» [19] .
К слову сказать, современные подростки могут и без всякого обращения к великой культуре, и уж тем более к философии, прыгнуть с крыши, взявшись за руки, с гагаринским криком: «Поехали!» Именно это издевательство и пренебрежение вечными ценностями культуры не дают им никакой возможности появиться в философских трактатах, размышляющих о самоубийстве, тем более претендовать на место в перечне парадигм.
На первый взгляд совершенно непонятно, каким образом в хит-парад не допущены такие персонажи истории, как Иуда или Адольф Гитлер. Чего-чего, а земного бессмертия, которым наслаждаются эти типы, хватит не на одно поколение землян. И если следовать логике, например, Эмиля Дюркгейма и его классификации самоубийств, то к какому типу можно отнести смерть Иуды — к эгоистическиму, альтруистическому или аномическому? Конечно, продать Христа за 30 сребреников под силу только законченному эгоисту, но не альтруизмом ли руководствовался этот 13-й ученик Иисуса, глядя сквозь петлю на осине на толпы людей, окружавших место захоронения Учителя? Не утверждал ли он смертельным раскаянием неофита божественной природы Иисуса
Христа и его намерений? Не подвигнул ли он своим самоубийством к вере
в Христа новых людей?
Инженер Кириллов Федора Достоевского ближе и доступнее нам не только потому, что представляет собой национальную парадигму самоубийства.
В отличие от русского Вертера Михаила Сушкова или Александра Радищева, он открыл и парадигму для трагического революционного сознания, и потряс до глубины души не только отечественную, но и европейскую мысль XXвека.
«Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. <...> Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю.
И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически (курсив мой. — С. Р. ); ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак» [20] .
Кириллов открывает дверь самоубийству человекобога. Коммунизм — «коллективный человекобог» сметает в едином порыве старый затхлый мир разлагающегося трупа христианства. И все было бы прекрасно, если бы не злополучная эпидемия в массах…
В самом слове «эпидемия» заключается издевательство для высокой культуры индустриального мира. Во-первых, простой медицинский термин. Во-вторых, она обрушивается на общество, не спрашивая разрешения, например, у Высшей аттестационной комиссии. А в-третьих, «эпидемия» — очевидное зло, с которым предполагается неустанная борьба. Но главное как раз в том, что эта самая эпидемия, что-то совсем уж неподвластное человеку, затрагивает массы свободных индивидов, исторические действия и поступки которых должны быть направлены как раз на утверждение свободного человека, располагающего от начала и до конца собственной волей и полагающегося только на нее одну.
