Читаем без скачивания Там, где течет молоко и мед (сборник) - Елена Минкина-Тайчер

…Вечером мама приходила в мою комнату, садилась на край кровати, и я с гордостью отчитывался за прошедший день, за все свои успехи. Она так радовалась. Она тихонько смеялась, прикладывая палец к губам, и шептала мне по-немецки.

Марина, а ты знаешь какие-нибудь ласковые слова?

Отец всегда казался мне старым, хотя он даже моложе мамы и немного ниже ростом. Старым и немного смешным. Он вечно вел себя как ребенок, придумывал всякие прозвища, таскал из буфета шоколадки. Я даже стеснялся приглашать его в школу, мне казалось, учителя будут над ним смеяться. Только перед отъездом, когда он по обыкновению шутил и пытался дразнить наших малышей, я заметил, какие у него грустные глаза. Грустные и отсутствующие. Будто он давно уже не здесь.

Ты знаешь, он ведь никогда не жаловался, и вдруг такие странные письма. И все чем-то болеет, то бессонница, то простуда. И уже два раза просил лекарства.

Марина, я поеду! Прости меня.

Я знаю, что пропадет отпуск, что ты будешь молчать сутками и не подпускать меня к себе. Как бы я хотел думать, что причина только в отпуске!

Милая моя, давай придумаем еще что-нибудь! Я вернусь, и мы начнем новую жизнь! Хочешь, я уеду с тобой в твою Москву? Какая разница, весь мир, кроме дома, одинаково чужой, но везде можно жить. Вдруг ты снова станешь смеяться? Беззаботно смеяться и болтать, как тогда с подружками? Смеяться и любить меня?

Эяль, конечно, я видела твои звонки и сообщения на автоответчике. И я знаю, что веду себя глупо и некрасиво, что должна была перезвонить тебе, хотя бы к вечеру.

Должна, должна, должна…

Боже мой, как страшно, когда появляется свободное время.

Ты думаешь, я сержусь на твоих стариков? Ты боишься, что меня огорчила отмена поездки в Италию? Если бы ты знал, как мне все равно!

Если задуматься, я даже рада побыть одна, хотя, конечно, будет много суеты с детьми. Кстати, не забыть принести карточку прививок. Опять ругались в саду.

Ах, если бы ты мог взять детей с собой!

Боже, какие глупости я несу. Еще не хватало мучить детей перелетом и разницей во времени. Они так трудно привыкали здесь, особенно Арик.

Арик во всем похож на меня. Не знаю, хорошо это или плохо, скорее плохо. Надо уметь смиряться с обстоятельствами.

То ли дело Рон, – никаких хлопот ни во времени, ни в пространстве, спать – так спать, гулять – так гулять! Особенно с папой!

Знаешь, иногда я думаю, что не очень ему нужна. Он вполне бы удовлетворился общением с тобой. Как будто чувствует, как я его не хотела.

Да, не хотела, хотя ты никогда не напоминаешь мне об этом.

Каким безумием было наше знакомство! Это все мама: «интеллигентный человек, одного круга, не будешь всю жизнь копить на стиральную машину». Вот она стоит, стиральная машина, самой новой марки, с сушилкой…

Нет, и мама не виновата. Сама эмиграция была безумием.

Главное, все советовали ехать после восемнадцати, когда будет аттестат зрелости, освобождение от службы. Несколько долгих бессмысленных лет мама дожидалась моего окончания школы, в Москве крутилась жуткая, странная жизнь, каждый час взлетали цены, никто ничего не планировал даже на день…

Лучше бы я приехала в пятнадцать, закончила школу, пошла в армию, как все люди. Может, избежала бы такого одиночества в Технионе.

Два курса пролетели как страшный сон. Литература на английском, лекции на иврите, бесконечные домашние задания, страх отчисления. Первые два года учебы оплачивал Сохнут, их ни в коем случае нельзя было потерять!

А потерять всю жизнь? Кто об этом думал!

Небольшой круг приятелей-эмигрантов, все почему-то с Украины, говорили только о деньгах и ссудах. Тусклыми вечерами мы сидели с мамой в садике за домом, в полупустой съемной квартире, воздух застывал от духоты и влажности.

Ты был первым израильтянином, который заговорил со мной по-человечески. Помнишь, мы поехали в деревню художников? Я ведь даже не знала, что там бывают выставки. Ты просто вернул меня к жизни – музыка, галереи, джазовое кафе. Я была тебе страшно благодарна.

Я и осталась тогда из благодарности… Как ужасно было идти в чужую ванную, мыться ледяной водой… Я даже не знала, как на иврите полотенце.

Знаешь, совершенно не помню нашу свадьбу. Какой-то хоровод незнакомых людей, мамино растерянное лицо. Долго стояли под хупой в кругу твоих родственников, я никого не могла запомнить, рав заученным голосом вещал что-то непонятное, мама все перепутала и стала пить из бокала, положенного невесте…

Я очнулась только после рождения Арика. У меня была своя квартира, свой пусть и маленький автомобиль, сын, любящий муж, который успешно заканчивал докторскую. Мама сняла другую квартиру, меньшую, но очень уютную, с видом на море, и уехала на экскурсию в Париж. Через два месяца после родов мы наконец нашли няню, и я бросилась досдавать пропущенные экзамены. Оставался всего год учебы.

Ты знаешь, это бы самый обычный день. Помню, я не оглядываясь летела по коридору, – нужно было поймать преподавателя между лекциями, сдать работу и вернуться к очередному кормлению, грудь уже совсем разбухла.

Ты прошла сквозь облако тумана.На ланитах нежные румяна.

Я даже не поняла, что случилось! Какие-то смертельно знакомые, навечно забытые слова:

Светит день холодный и недужный,Я брожу свободный и ненужный…

Это был Мандельштам! Понимаешь? Нет, как ты можешь это понять!

И парень был знакомым, ужасно знакомым. Длинный и тощий, с нестриженой светлой головой, с неожиданно широкими плечами под гладкой футболкой. Где-то я видела его раньше.

Кто создан из камня, кто создан из глины, –А я серебрюсь и сверкаю!Мне дело – измена, мне имя – Марина,Я – бренная пена морская.

Ничего удивительного, он успел спросить у пробегающих девчонок, как меня зовут.

И дальше ничего особенного, просто слова: «…восхищен и поражен… немыслимо… такой небольшой факультет… тоже из Москвы… никогда не привыкну… никогда не встречал…».

Зачем я вернулась домой в тот день?

Конечно, ждала няня, я опаздывала на кормление, Арик вот-вот должен был проснуться.

Ты приехал раньше обычного, отменилась какая-то встреча. Ты радостно набросился на меня прямо в салоне, скинул влажную рубашку. Ты был возбужден и жаден, как голодный мальчишка. Я смотрела на твои плечи в веснушках, круглый живот, свисающий над штанами как у всех израильтян, поредевшие волосы.

Эяль, прости меня, ты очень хороший человек, но почему я не оттолкнула тебя тогда? Я должна была оттолкнуть тебя тогда!

А ты знаешь, как его звали? Женя. Такое ласковое имя. Правда, смешное для Израиля, оно ведь здесь считается женским.

Конечно, ему рассказали. В нашей-то большой деревне! Он сокрушался, смеялся, раскланивался так церемонно. Потом пошел провожать на автобус, говорил, что еще никогда не ухаживал за кормящей матерью, что это подвигнет его на более серьезное отношение к жизни.

Два экзамена разрешили перенести на последний семестр, но я каждый день мчалась в Технион, торопливо пробегала по коридору в библиотеку, находила взглядом тощую фигуру у окна. Я сняла дневное кормление, хотя ты огорчался и мама ругалась. Но с Ариком ничего не случилось, «матерна» ему даже больше нравилась, чем моя грудь.

Он был подчеркнуто вежлив, называл меня миссис Шварц, снисходительно подсовывал готовые решения задач. Но глаза выдавали, и рука задрожала, когда как бы в шутку погладил по голове за верный ответ. Он придумал развлечение – незаметно цеплять в мою косу всякую ерунду, – цветные скрепки, бантики, маленькие веточки. Я выбирала вечером и беспрерывно смеялась, даже Арик оборачивался.

Только один раз он сорвался. Кажется, это был экзамен по экономике, помню только, что заканчивался очень поздно, ты не мог за мной приехать, нужно было отпустить няню, купать Арика.

Конечно, он пошел меня провожать. Долго молча стояли на пустой остановке, потом автобус подошел, я подала руку, и вдруг он буквально сдернул меня с площадки, судорожно обнял, так что заболела грудь, и я испугалась, что молоко потечет на его рубашку. «Это безумие, – быстро сказал он, – это просто безумие, что ты уезжаешь к кому-то другому. Я не отпущу тебя! Я никуда тебя не отпущу!..»

Но конечно, я уехала, по расписанию это был последний автобус.

В ту же ночь меня начало тошнить. Меня рвало почти беспрерывно все утро, и весь день, и весь вечер, так что ты еле довез меня до больницы. Меня даже госпитализировали, так как врачи сказали, что длительное обезвоживание может повредить беременности. Я была беременна, уже пятую неделю!

Боже, как я ревела. Как я умоляла врачей срочно избавить меня от ребенка, от этого ненужного нежеланного ребенка. Но они только улыбались и качали головой.