Читаем без скачивания Врата изменников - Энн Перри

Гринвич был прекрасен с его длинным, зеленым, высоким берегом, как будто бы вздымающимся прямо из реки, деревьями в роскошной листве и парком за ними, а еще – классическим изяществом зданий больницы и Королевской мореходной школы архитектора Ванбурга.

Питер и Зенобия сошли на берег, подъехали в открытой коляске к парку и медленно пошли бок о бок по лужайкам, покрытым цветами, останавливаясь под огромными деревьями и слушая, как шелестит на ветру листва. Развесистая магнолия была в полном расцвете, ее похожие на тюльпаны цветы белели, как облако, на фоне небесной голубизны. Дети играли в пятнашки, гоняли обручи, запускали бумажные змеи и волчки. Молодые няни в накрахмаленных чепцах и фартуках, горделиво подняв голову, катили перед собой коляски с младенцами. Вокруг, разглядывая их, прогуливались солдаты в красных мундирах. Влюбленные – и молодые, и не очень – бродили рука об руку. Флиртовали девицы, вращая зонтиками и хихикая. Собака бегала взад-вперед с палкой в пасти. Время от времени музыкальный органчик наигрывал приятную мелодию.

Мистер Крайслер и его спутница выпили чаю, теперь поддерживая более свободный разговор с довольно глубоким подтекстом, понятным обоим. Им ничего не требовалось объяснять друг другу. Они уже разделили и печаль, и опасения, но сейчас в этот теплый, клонящийся к вечеру день можно было отодвинуть их на задворки сознания.

На закате, когда в прохладном воздухе закружились насекомые и сильнее стало пахнуть землей и листьями, они нашли свободный экипаж, чтобы отправиться в долгую обратную поездку. Питер помог Нобби подняться, и они поехали домой, изредка обмениваясь парой слов в сгущающихся сумерках. Над рекой абрикосовый свет заходящего солнца подергивался пеплом, и на миг могло показаться, что сумерки так же волшебны, как в лагунах Венеции или на Босфоре, там, где встречаются Европа и Азия, и что мисс Ганн и ее друг находятся вовсе не в Лондоне, не в сердце величайшей со времен Цезаря империи.

Затем свет поблек и стал серебряным, на южной части неба зажглись звезды, казалось убегающие прочь от шума и фонарей города, и двое путешественников слегка придвинулись друг к другу, так как ночь принесла с собой и прохладу. Нобби не могла припомнить в своей жизни дня прекраснее, чем прошедший.

Глава 6

Почти весь следующий день понедельника Зенобия Ганн провела в своем саду. Из всего, что она любила в Англии – а это было совсем немногое, – английский сад доставлял ей наибольшее удовольствие. Очень часто она негодовала на климат, когда пасмурные дни в январе и феврале вызывали у нее депрессию, и она жаждала очутиться на африканском солнце. Слякоть проникала во все складки одежды. Ледяные капли дождя попадали на шею и на запястья между перчатками и рукавами, вся обувь промокала, подол отсыревал и бывал забрызган грязью. Неужели модельеры и закройщики совсем не представляют, что это такое – нести на себе под дождем двенадцать ярдов намокшей ткани?

Бывали также дни, и даже недели, когда весь мир, казалось, терялся в тумане, всепроникающем, застилающем глаза, от которого першило в горле и который заставлял постоянно и хрипло откашливаться; тумане, в котором было так много дыма от сотни тысяч каминов и который словно обволакивал лицо холодной влажной тряпкой.

И лето иногда приносило разочарование; так хотелось тепла и солнечного сияния, а вместо этого упорно шли дожди, и холодный восточный ветер дул с моря, и кожа покрывалась гусиными пупырышками.

Но случались замечательные, лучезарные дни, когда солнце светило с безоблачного неба, когда высоченные деревья в сто-двести футов высотой вздымали под ветром густую листву – все эти вязы, шепчущие тополя, серебряные березы и огромнейшие каштаны, которые Нобби любила больше всего.

А в ее саду земля всегда зеленела: и в разгар лета, и даже в самую пасмурную зиму она не высыхала и не увядала. А обилие цветов там было поистине уникальным. Зенобия могла бы вспомнить десятки названий, не заглядывая в справочник. И сейчас, солнечным днем, Нобби смотрела на свой подстриженный бархатный газон, доходящий до большого кедра и вязов за ним, и буйно цветущую, густо вьющуюся по старой кирпичной стене розу «Альбертина» и на бесчисленное множество бутонов кораллового и розового оттенка, готовых вот-вот раскрыться. У стены устремлял вверх свои стрелы дельфиниум – он тоже вот-вот должен был расцвести темно-синим и фиолетово-голубым, как и ярко-красные пионы. Аромат майских цветов, розовато-лиловой и фиолетово-пурпурной сирени наполнял воздух.

В такой день строители империи были бы желанны и в Африке, и в Индии, и на Тихом океане, и на островах Молуккского архипелага, и даже в Южной Америке…

– Прошу прощения, мэм?

Мисс Ганн обернулась, вздрогнув и очнувшись от сна наяву.

– Да, Марта?

– Пожалуйста, мэм, к вам приехала миссис Чэнселлор. Миссис Лайнус Чэнселлор. Она очень…

– Да?

– Мне кажется, вам нужно выйти к ней. Могу я сказать, что вы ее примете?

Зенобия постаралась не улыбнуться и не показать удивления. С чего бы это вдруг Сьюзен Чэнселлор явилась к ней с визитом? Знаменитая путешественница вряд ли была с ней одного круга или сходных политических интересов.

– Разумеется, скажи, что я дома, и проведи на террасу.

Марта быстро полуприсела в реверансе и побежала без должной величественности по траве, а потом вверх по лестнице исполнять поручение. Через минуту во французские двери на террасу вошла Сьюзен, как раз когда Нобби поднималась с газона по ступенькам из песчаника, задевая юбкой вазы с огненно-красной и оранжевой настурцией, перевешивающейся через край и почти светящейся от яркости красок.

Супруга Лайнуса Чэнселлора была одета очень торжественно, в белое платье с отделкой из розово-красных лент. Белоснежное кружево пенилось у горла и на запястьях, а зонтик в ее руке был украшен лентой и красной розой. Она выглядела утонченно-элегантной, но лицо у нее было грустное.

– Добрый день, миссис Чэнселлор, – вежливо, но сухо приветствовала ее Нобби. Было как раз время для самых формальных визитов. – Очень любезно с вашей стороны навестить меня.

– Добрый день, мисс Ганн, – ответила Сьюзен с меньшей уверенностью в себе, чем обычно, и взглянула поверх головы Зенобии в сад, словно ожидая увидеть кого-то еще. – Я не оторвала вас от… разговора с другими визитерами? – Она через силу улыбнулась.

– Нет, я сейчас одна, – ответила Нобби, недоумевая, что так тревожит эту еще довольно молодую женщину. – Я просто наслаждалась чудесной погодой и думала, какое это счастье – иметь свой сад.

– Да, действительно, – согласилась миссис Чэнселлор, проходя по террасе к ступенькам и начиная спускаться. – Ваш сад исключительно хорош. Не сочтете ли вы невежливой просьбу показать его? Он слишком разнообразен, чтобы охватить его единым взглядом. И кажется, что он простирается и за этой кирпичной стеной, и за аркой. Это и в самом деле так?

– Да, мне очень повезло с его размерами, – согласилась мисс Ганн. – Я, разумеется, с огромным удовольствием покажу вам его.

Было еще слишком рано, чтобы предлагать угощение, к тому же в первый час времени, предназначенного для приемов, так делать не полагалось. Тем более что первые визитеры оставались не больше чем на пятнадцать минут. И именно поэтому не положено было и прогуливаться по саду, ведь это занимало обычно не менее получаса.

Из-за этого Нобби очень интересовало, зачем приехала Сьюзен. Она никак не могла предположить, что это обычный светский визит вежливости. В таком случае было бы совершенно достаточно оставить визитную карточку, тем более что они не были сколько-нибудь близко знакомы.

Дамы шли очень медленно; гостья останавливалась на каждом шагу, восторгаясь теми или иными цветами и деревьями. Часто она не знала, как называется растение, ей просто нравились его цвет, форма или удачное сочетание с другими зелеными «жителями» сада. Они прошли мимо садовника, который пропалывал лишнее вокруг антиринимуса и вытащил несколько длинных травинок из клумбы, где росла голубая салвея.

– Конечно, мы живем так близко от Вестминстера, – продолжала Сьюзен, – что не располагаем возможностью иметь большой сад. Мне этого очень не хватает. Мы всегда уезжаем в деревню, когда у моего мужа есть время, но это бывает так нечасто… У него очень ответственное положение.

– Могу себе представить, – пробормотала хозяйка сада.

На лице ее гостьи появилась и сразу же исчезла легкая улыбка. Ее сменило странное выражение; взгляд женщины смягчился, в нем появились одновременно и боль, и нежность, однако губы ее остались крепко сжаты, словно ее мучила какая-то неотступная тревога, мешающая свободно дышать. Сьюзен произнесла слова «у моего мужа» с горделивостью любящей женщины, однако ее пальцы безостановочно теребили тесьму на зонтике, и движения были резкими и небрежными, как будто ей было безразлично, что тесьму можно и оборвать.