забасил матерый человечище, которому явно не хватало стула.
– Без чинов и званий, – быстро добавил Борис Семенович.
– Ага, – рокотнул Андрей. – Всё готово к введению военного положения. Северная группа войск находится в полной боевой, на учениях «Союз-80» пятнадцать наших дивизий отрабатывают задачи по переходу польской границы и окружению крупных городов. Генерал Станислав Прохазка, командующий чехословацкой дивизией, рапортует о немедленной готовности к вторжению, еще две восточногерманские дивизии срочно подтягиваются к исходным рубежам. Маршал Куликов выбрал под резиденцию замок в Хеленуве, под Варшавой. Министр обороны Польши Войцех Ярузельский каждый день там…
– Не хреново девки пляшут, по четыре сразу в ряд… – тяжко вздохнул Иванов. – От себя добавлю, в качестве политинформации, что нашего военного атташе в Варшаве, полковника Рытова, едва не отозвали.14Этот вояка прямо заявил, что «Польша – это вам не Чехословакия, и здесь дело может дойти до большой крови». В Генштабе и впрямь склоняются к тому, что пятнадцатью дивизиями не обойтись, как бы все тридцать задействовать не пришлось! И с этого дня, товарищи, чтобы не пролилась большая кровь, опергруппам КГБ дозволены прямые действия… – с ухмылкой переждав одобрительный ропот, он продолжил. – Необходимо беспощадно выбить все руководство распоясавшихся профсоюзов! Ликвидировать особо говорливых клерикалов, вроде кардинала Вышиньского, а боевые группы… Так, что у нас там по боевикам и провокаторам?
– У нас тут сто восемьдесят военных городков, – бодро загудел Андрей. – Так вот, в большей части гарнизонов зафиксированы стычки с местными. Наших провоцируют, а когда мы даем отпор, поляки открывают стрельбу. Причем, гады такие, палят по своим же, по гражданским, чтобы потом всё свалить на русских! Жень…
Лобастый крепыш в «эксперименталке» кивнул, шелестя исписанными листками.
– В Свентошуве убито двое, – ровным тоном зачитал он, – в Тщебене, прямо в нашей восьмилетке, тоже двоих кокнули. В Шпротаве, Бжеге – по трое в каждом случае, а во Вроцлаве четверых положили. У наших «двухсотых» нет, пятеро «трехсотых».
Мрачнея, Иванов кивал, а затем с усилием вытолкнул:
– Это не простые поляки открывают огонь, а боевики вражеского подполья. Именно так и надо к ним относиться, товарищи. Иначе мы действительно дождемся партизанской войны. Выяснили, где вся эта сволочь кучкуется?
– Да, – прогудел Андрей, – вычислили почти всех. Местные, по большей части, не скурвились, сообщают, кто да что.
– А теперь этих «почти всех», – хищно оскалился генлейт, – надо помножить на ноль!
Опера довольно заулыбались.
– Ну, вас учить – только портить, – проворчал Борис Семенович. – Выметайтесь, и приступайте! Только давайте сразу условимся: привлекаем как можно больше поляков – из Службы безопасности, из ЗОМО… Грязную работу пусть делают сами! Всем ясно?
– Так точно! – загуляло по кабинету, шарахаясь эхом.
Стало пусто и гулко. Иванов приблизился к окну, оперся ладонями о подоконник, и вжал лоб в завиток рамы. Затаилась Легница…
Вообще-то, Лигниц. Немецкий городишко, пожалованный полякам товарищем Сталиным вместе с прирезанными землями Рейха. А стоило? Борис Семенович неласково усмехнулся.
Может, подсказать идейку Ю Вэ? Дескать, как разберемся с «белополяками», так сразу вернем отобранное – ГДР будет не против возвращения Щецина-Штеттина, и Гданьска-Данцига, и Вроцлава-Бреслау.
Множество немцев не забыло, как их выселяли в сорок пятом, и гнали на запад, а вступиться за них было некому – мужчины сидели в плену. Вот уж когда поляки себя показали во всей красе! Поиздевались вволю над женщинами, над детьми и стариками – отбирали скарб, били и убивали тысячами! Повторилась та же позорная, подлая история, что и прежде с евреями.
Недаром Устинов так озабочен! Если придется-таки вводить войска, хватит ли у немецких дивизий выдержки?
Оттолкнувшись от подоконника, Иванов нахмурился, даже потер лоб, словно облегчая воспоминания. Какая-то мысль не давала ему покоя еще в самолете, зудела и зудела в голове, пока «Ил-62» снижался, метясь в Домодедово.
– Склеротик хренов, – буркнул он, и мысль, словно обидевшись, тут же всплыла.
Генерал-лейтенант медленно, боясь спугнуть явленную идею, снял трубку и накрутил номер.
– Алло? Москву, пожалуйста. Добавочный… – он продиктовал цифры, и стал ждать, изнывая от протяжных гудков.
– Алло? – отозвалась трубка. – Пост охраны объекта «Москва-четыре» слушает.
– Иванов говорит.
– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!
– И вам не хворать. Володя, случаем не на дежурстве?
– Здесь он!
– Дай мне его…
Провод донес возню, а затем молодой, слегка запыхавшийся голос заскребся в ухо:
– Слушаю, товарищ генерал-лейтенант.
– Слушай, слушай… М-м… Володя, помнишь того пацана? Ну, якобы внука Иван Палыча?
– А-а… Ну, как же, помню, конечно. Я ж его и привел.
– Вот-вот-вот! Что он говорил, помнишь? Мне сейчас всё годится, любое оброненное слово этого… Лжеантона.
– Хм… – затруднился дежурный. – Да ничего такого…
– Вспомни все, что он говорил, – настоял Иванов.
– М-м… Ну, он сказал, что ему надо к Юрию Владимировичу… А! Он еще, когда я его скрутил, пыхтел: «Пусти!» Я ему: «А лягаться не будешь?» А он: «Я не лягался! Я самбо занимаюсь!»
Пальцы генерал-лейтенанта непроизвольно сжались.
– Точно – самбо?
– Точно! Этот… который как бы Антон, все четко выговорил.
– Ага… Всё, спасибо, Володя!
Положив трубку, Иванов тут же ее снял, мельком глянув на часы. В Приморье раннее утро… А не фиг спать!
– Алло! Мне Владивосток. Начальника Управления КГБ Григорьева.
– Соединяю, – толкнулся мелодичный голосок телефонистки.
Понедельник, 28 апреля. Позднее утро
Около границы Красноярского края и Кемеровской области
– Privet, Dan! – смешливо воскликнула Агнета, осваивая русский. Хороший слух помогал – акцент почти не замечался.
Фрекен Фельтског развеселилась к обеду, хотя с утра выглядела безрадостной. А всё оттого, что женщины тяжелее переживают развод – еще год назад к ней надо было обращаться со словом «фру», как и полагается замужней даме. Они с Бьорном разошлись, и я даже не знаю, каково это – выступать с бывшим на одной сцене, изображая полное довольство жизнью.
Ничего личного, только бизнес. Шоу должно продолжаться…
– Привет, Агнета, – улыбнулся я.
Блондинка, растиражированная в миллионах фото по всему миру, притиснула меня чисто по-приятельски, и это было как сигнал – Алла тоже здесь. Агнета, быстренько разобравшись в наших отношениях, любила подшучивать над Комовой. Наверное, ей нравился злой проблеск ревности в девичьих глазах. Я даже удостоился пары поцелуев, хоть и в щечку – любой папарацци душу бы продал за фото «совращения малолетнего». А мне было приятно – от Агнеты исходил слабенький аромат духов и легчайшее тепло женского тела. Оно ощущалось не обонянием даже, а каким-то шестым чувством. И ведь милой фрекен еще тридцати нет, а двое детей не слишком испортили фигуру…
– Привет, – буркнула Алла, проходя мимо.
Я легонько придержал ее за талию.
– Аллочка, не ревнуй, – сказал негромко, –
