мы просто дружим.
– Ага, – желчно усмехнулась Комова. – Вопрос: «Может ли мальчик дружить с девочкой?» Ответ: «Может. В светлое время суток!»
– Близость красивой девушки всегда волнует, – проговорил я серьезно. – Ведь такой восхитительной вещи, как влечение, никто не отменял. Но, если хочешь знать, к тебе меня тянет куда сильнее, чем к Агнете.
Алла порозовела.
– А к Томе куда сильнее, чем ко мне? – вытолкнула она на остатке непримиримости, однако и жалобная нотка прозвучала в ее голосе.
– Не подобает юной деве предаваться мыслям распутным и суетным, – зажурчал я назидательно.
– А ну тебя! – Комова надулась, и зашагала по вагону-салону к синтезатору, пошатываясь и хватаясь за спинки кресел.
Я уловил понимающую улыбку Агнеты. Со вздохом возвел очи к матовому потолку, уныло качая головой – мол, одно мучение с этими красотками.
Бубня по-шведски, из тамбура шагнули Бьорн и Бенни, впорхнула Тома, мимолетно погладив меня по плечу, и явилась Анни-Фрид, «темненькая» вокалистка. Отчего-то она мне не благоволила. Сперва я гадал, отыскивая причины, но потом махнул рукой. Да какая разница, спрашивается? Кто они мне? Да никто! Даже Агнета. Отгремит последний концерт в Ленинграде, и вся четверка вернется в Стокгольм. А я останусь. И долго ли продлится дружба между мальчиком и девочкой? Ответ отрицательный.
Я уселся в сторонке, теребя струны роскошной «Франкенстрат», и поглядывал на звезд первой и второй величины. Агнета и Анни-Фрид как раз собрались у маленького рояля «миньон» – распеваться. Округлые нижние тона «темненькой» и высокий дерзкий вокал «светленькой» переплетались мягко и чисто. Прав был Бенни Андерссон, когда шутил на днях: «Мы с Бьорном не «АББА» без наших дам, а так, инициалы Брижжит Бардо!»
Блистала четверка, затмевая скромное сиянье «подтанцовки». В углу небрежно жонглировали палочками «ударники» – Ола,15 Роджер и Пелле. Перемежались басы и соло гитар. Вечно смущенный Мишка Тенин сидел рядом с тезкой Майком, а в сторонке наигрывали соло-гитаристы, Янне и Лассе. На полусогнутых прибежал Рутгер, еще один басист. А этот, что на кресле развалился… черт, все время забываю, как его окрестили… А, Маландо! Этот отвечал за колокольчики, тамбурины и прочую перкуссию, а… Ага. А Комова любезничает с клавишником Андерсом. Ишь, как щечки зарделись…
Зря стараешься, Аллочка, улыбнулся я, на меня это не действует. И загляделся в окно. Леса и перелески, долины и взгорья… Глухомань.
Тома рассказывала – сперва шведы не отлипали от окон, с жадностью разглядывая величественную и пугающую Сибирь, но понемногу привыкли, изумляясь лишь неохватности просторов. Уж сколько дней в пути, а дремучая тайга, высокие горы и широкие реки никак не кончатся…
В салон заглянул Стиккан, учтиво поклонился мне, масляно улыбнулся Томе, пошептался с костюмерами, с гримерами, и удалился со всей своей ратью.
– Первый прогон! – крикнул Бенни на инглише. – Тишина!
Безмолвие упало, как снег с крыши, и Андерссон широким движением стронул клавиши в резкую рояльную трель. В жестком ритме заколотилась музыка, и пролился стонущий, истомленный вокал:
Half past twelve.
And I`m watching the late show in my flat all alone.
How I hate to spend the evening on my own.
Autumn winds…
Я даже глаза прикрыл, погружаясь в тоскующую, зовущую музыку.
На часах полночь… Девушка мучается от одиночества, она ненавидит свою пустую квартиру, и только осенние ветра, бьющиеся в окна, слышат ее молитву…
Gimme, gimme, gimme a man after midnight,
Take me through the darkness to the break of the day!
* * *
На «спецпоезде» я доехал до Хабаровска, успел там отбыть один концерт, и улетел в Саратов, где шестнадцатого апреля начиналась Всесоюзная математическая олимпиада. Я почему-то думал, что сначала грядет Всероссийская в Москве, ан нет, для России правила иные – кто победил «на зоне», сразу едут «на Союз».
Саратов мне не слишком понравился, хотя времена Фамусова миновали – не такая уж здесь глушь. На тутошнем заводе микросхемы всех типов пекут.
А вот сами олимпиадники… Не мне ровня, особенно ленинградцы. Редко встретишь столько математических умов на один квадратный метр!
Сначала нам устроили торжество в Саратовском дворце пионеров, мы даже в субботнике поучаствовали, а восемнадцатого и двадцатого прошли сами туры. Давали нам по четыре задачи – и пять часов времени на решение.
В первом туре я кое-как справился, а вот второй не осилил. В итоге – диплом III степени. Меня утешало, что Гриша Перельман, ныне восьмиклассник, тоже не вышел в победители. Но у него хоть вторая степень.
Правда, Рукшин, наш тренер, успокоил – для поступления в ФМШИ моих регалий более, чем достаточно! Ну, и ладно…
«Спецпоезд» я догнал в Красноярске. Здесь «АББА» тоже давала два концерта, как в Иркутске. Как раз успел ко второму – шустрил за кулисами, отпаивая Агнету с Томой холодной минералкой. И в путь, как будто и не было перерыва…
…Закатив дверь, я плюхнулся на мягкий диван. Красота! Тихо.
Миха Тенин делил купе с Пером Линдваллом, а я почивал один, чему был рад несказанно. Это зрителю хорошо – купил билет на концерт, послушал и ушел, полный впечатлений. А тут с утра до ночи варишься в этом шоу, в околомузыкальной суете. Устаешь, да и скучно.
Зато Алке с Томой приволье! Очарованные, они угодили в среду, где каждый – и музыкант, и певец, и композитор. По сути, я был занят лишь пару дней, когда сочинял немудреную текстовку к Алкиной композиции «I hope and await». Сразу наложить стихи на музыку не удавалось, мы с Бенни долго обтачивали и шлифовали слова, пока они не совпали с нотами. Ну, и все. Накатаю еще один текст, постою за сценой…
Я не прибедняюсь ничуть. Моих талантов гитариста хватало для художественной самодеятельности, а группе «АББА» подыгрывают настоящие виртуозы. Это Мишка пылает энтузиазмом, желая догнать и обогнать Пелле или Микки, а мне такое счастье и даром не нужно.
Я в это турне не за славой рвался, а за денежками. Рубли лягут на мою сберкнижку, а чеки Внешторга пускай маму радуют…
Тут дверь укатилась, пропуская Аллу с портфелем – пора делать уроки. Директор школы был тверд: восьмой класс – переводной, а посему извольте представить тетрадки с решенными задачами, с выполненными упражнениями… Вопросы есть? Вопросов нет.
Девушка молча вошла, и села напротив, поближе к столику. Губки надуты, глаза в пол… Стало быть, не прощен.
Взмах ресниц, взгляд вбок…
Подавив вздох, я пересел к подруге, обнял ее за плечи, прижал понежнее… Девичья непоколебимость растаяла в момент – Алла всхлипнула, и прильнула сама. А затем –
