Тут же из форточки потянуло острым сигаретным дымком — новая хозяйка браслета оказалась, по видимости, любительницей крепкого мужского табака, и голос ее, вскоре из форточки раздавшийся, тоже оказался почти мужским, с характерной утробной хрипловатостью. Она что-то сердито выговаривала невидимому своему собеседнику, и по интонациям ее голоса можно было догадаться, что выговаривала уже давно и что даже устала вконец от надоевшего долгого спора. Слов, ею произносимых, Вероника не разбирала — сердце в груди бухало так громко и невыносимо, что слова оставались где-то там, за этим буханьем, и до сознания ее пока не доходили. Зато очень хорошо дошел до сознания зрительный, выхваченный глазами в долю секунды факт — браслет-то точно был ее, собственный, привычный, родненький. А вскоре и сердце уже успокоилось, и можно было вполне четко разобрать вылетающие на улицу из форточки, как камни, резкие и хриплые фразы:
— …И долго, интересно, он будет тебя как подстилку использовать? Тебе что, не противно самому-то этим делом заниматься? Тоже мне, крутой альфонс-добытчик нашелся… Бизнесмен по части бабских душ… Чего молчишь-то?
Женщина пробормотала сердито что-то нечленораздельное, потом помолчала немного, выпустив из форточки сильную струю голубоватого дыма, и продолжила:
— Чего молчишь, я спрашиваю? Сказать нечего? Иль впрямь решил навеки альфонсом заделаться?
— Слушай, заткнись, а?
Сердце в груди у Вероники вздрогнуло и снова забухало испуганной канонадой. Она сразу, сразу узнала голос Стаса. Хоть он и был сейчас другим — не таким совсем, к которому она успела привыкнуть. Не игривым и не ласковым он был, а резким, хамоватым и злым — сроду он с ней таким голосом не разговаривал. Еще чего…
— Да ты пойми, дурак, что я жить хочу нормально! — хрипло и также по-хамски выкрикнула ему в ответ женщина. — Не бояться твоего Валеры, не ждать тебя с твоих альфонских выгулов в свет, а нормально жить! Когда это все кончится, ей-богу…
— Я ему должен, ты же знаешь. Пока не рассчитаюсь, и говорить об этом нечего…
— Да ничего ты ему давно уже не должен! Кто эти ваши долги подсчитывал, скажи? Просто ты слабак, и все. Потому он и использует тебя, как хочет, и всегда будет использовать. Подкладывать под богатеньких теток, причем всегда по одному и тому же сценарию. Тебе бежать от него надо, Стас…
— Ага. Пробовал уже. Он же меня в два счета вычислил! Я думаю, не без твоей помощи…
— Да, не без моей помощи! Ты же не только от него удрал, ты и от меня удрал… Хоть бы подумал прежде, кому ты, кроме меня, нужен-то…
— Как оказалось, нужен…
— Ой ли! Уж не той ли бабе, у которой цацки стащил да мне принес? Зачем тогда сбежал от нее, раз нужен?
— Я б не сбежал. Если б меня Валерка не вычислил, точно не сбежал бы. Просто ее подставлять под раздачу не захотелось…
— Заткнись! Заткнись лучше, сволочь! Иначе выставлю сейчас на мороз, понял? Придурок! Выступает тут еще чего-то…
В следующую же секунду маленькая форточка, звеня плохо пригнанным стеклом, плотно захлопнулась, заставив Катьку и Веронику в очередной раз вздрогнуть. Вероника так и стояла, распластавшись рядом с дурацким этим окошком, и Катька заглянула ей в лицо жалостливо и с опаской. Потом, вздохнув и ничего не сказав, показала головой в сторону забора — пошли, мол, пора как-то выбираться из этого злого места…
Они совсем было ступили уже на протоптанную ими рыхлую тропу, но Катька вдруг замерла испуганно, придержав Веронику за руку. Издалека еще, двигаясь прямиком в их сторону, нарастал шум едущей по улице машины, и вскоре пространство по ту сторону серого забора осветилось ее фарами, и она остановилась прямо у ворот этого неказистого домика, хозяйкой которого, по всей видимости, и была обладательница хриплого голоса и украденного у Вероники браслета.
— Ложись! Верка, ложись! Прямо в снег падай! — потянула Катька за собой Веронику, и вскоре обе они распластались на дне своей рыхлой тропы, не замечая от страха насыпавшегося мгновенно за воротники и потекшего по спинам холодными, противными струйками снега. Хорошо, что лампочка в этом дворе имелась только на крыльце дома и хиленько выхватывала из темноты маленький кружок, не достающий даже и до последней ступеньки допотопной лесенки, за что оставалось сердечно возблагодарить хозяйкину экономность — молодец женщина, и в самом деле не стоит палить электричество в пустую зимнюю темень…
Подъехавший к воротам человек хлопнул дверцей своей машины и, пошуршав слегка запором калитки, вошел во двор. Пройдя мимо лежащих в пяти шагах от расчищенного пространства двора Катьки и Вероники, он решительно ступил на хлипкое крылечко и чертыхнулся недовольно, соскользнув с нижней ступеньки. Потом решительно застучал кулаком в дверь и молотил им отчаянно до тех пор, пока за дверью не началось осторожное движение и не послышался приглушенно-испуганный звук мужского голоса.
— Стас! Открывай! Я знаю, что ты дома! — сразу узнала Вероника голос Валеры и инстинктивно еще глубже вжала голову в снег. Дверь, недовольно скрипнув старыми петлями, наконец открылась, выпустив на освещенное крыльцо Стаса в накинутой на плечи старой телогрейке.
— Ты чего тут бьешься, как в судороге? Подождать не можешь, что ли? — спросил он недовольно, заставив Валеру отступить от двери на шаг.
— А ты чего мне лапшу на уши вешаешь? И почему я с этой лапшой до утра жить должен? Тоже мне Андерсен хренов… Я что тебе, мальчик пятилетний?
— Это ты о чем, Валер? Не понял.
— Да все о том же! Каких ты мне сказок про бабу эту наплел? Как там ее? Про Веронику твою?
— Ничего я тебе не наплел…
— Да? Может, не ты сказал, что квартира ее на мужа записана? И что в залог ее под бабки для твоего выкупа никак отдать нельзя? Думал, десятью тысячами отделаешься, да? И все?
— Валер, не трогай эту женщину…
— А что? Дорога, как память? Нет уж, красавчик, так дело не пойдет. Мне, между прочим, очень срочно деньги нужны. Начал дело — доводи его до логического конца, понял?
— Да не начинал я с ней никакого такого дела! Я вообще от нее ничего не хотел! Да она и не из таких…
— Из каких — не из таких?
— Ну… Не из тех, кто ради наличия рядом с собой красивого мужика станет на амбразуру бросаться. Она и без этой амбразуры одна не останется. Умная, красивая. Да и постелью особо не озабоченная. Так, в меру все. Нормальная, в общем, баба. Не наша с тобой клиентка. И вообще, я не понял… Ты деньги у нее, что ли, взял, Валер?
— Ну да. Взял. Десять тысяч баксов за твое освобождение. Отдала, как миленькая. Вот видишь! А ты — не будет, не будет… Да все, все бабы в этом смысле одинаковы! Любви к такому, как ты, красавчику все считают себя достойными. И все ее хотят одинаково, независимо от красоты и возраста. И платят, как миленькие…
