— А вы ведь врач, да? Правильно? Вы знаете, у нее, по-моему, перелом… На ноге…
Тетка, не удостоив Катьку вниманием, наклонилась к лицу Вероники и тут же скривилась презрительно, помахав перед носом рукой. Потом распрямилась, пробормотала сама себе обреченно:
— Господи, что ж это за дежурство такое выдалось… То бомжи, то бабы-алкоголички прут и прут… Чего вам дома-то не сидится, господи? Ну, выпили и ложились бы спать себе. Нет, все на приключения тянет… Вот и нашли их себе на свою же задницу! Сейчас врача разбужу, а ты пока ей ботинки сними. А штанину разрезать придется, если и в самом деле перелом…
— Ну, как только нас сегодня не обозвали с тобой, подруга! — нарочито насмешливо произнесла Катька, пытаясь отвлечь разговором Веронику, отчаянно и тихо взвизгнувшую от одного только прикосновения к ботинку на больной ноге. — И проститутками обозвали, и алкоголичками. Сейчас врач выйдет, еще и лесбиянками назовет. Так что не повизгивай лучше, потерпи на всякий пожарный случай…
Врач оказался симпатичным бородатым мужиком и обзывать их никак, слава богу, не стал. Быстро сделали Веронике рентген, быстро вдвоем с толстой теткой наложили они гипс на Вероникину ногу, быстро подошло и вызванное Катькой ночное такси. Обезболивающий укол тоже сделал свое хорошее дело, и Вероника, держась за Катькино плечо, довольно резво сама допрыгала до машины, а потом до лифта в своем доме и даже до родной своей кровати, на которую и опрокинулась с облегчением, осторожно придерживая на весу толстую загипсованную ногу. Катька, громко пытаясь отдышаться, тут же сползла по стене без сил, проворчала беззлобно:
— А Коля-то прав оказался, Верка… Хоть ты и худобень, конечно, с виду, а такая тяжелая, зараза… Слушай, все спросить тебя хочу… Чего это тебя вдруг понесло так? Там, в снегу? Я даже и не узнала тебя…
— Сама не знаю, Катька! Вдруг лопнуло во мне что-то — не хочу больше быть овцой-потребительницей! Всю жизнь только и делаю, что чьей-то добротой пользуюсь. А сама-то я где? Так обидно вдруг стало! То меня с работы выживают, то деньги вымогают… Правда, с работы я себя выжить не дала, схитрила все-таки… Но злобной тетке я нос утерла! Маленькая, но победа… В общем, не хочу больше быть овцой, и все тут!
— Молодец, Верка!
— Да чего там — молодец… Игоря-то я потеряла…
— Ничего, вернешь. Вернешь, если так вот и будешь дальше жить! И с маминой властностью одной левой сама справишься! Только знаешь, положение-то теперь для становления характера у тебя аховое…
— Это ты о чем, Катька?
— Да не о чем, а о ком! Кто ж за Александрой Васильевной теперь присмотрит? Мне ведь завтра к Костьке ехать надо! И не поехать я не могу, Верка… Я уж ему написала, что обязательно на этом их мероприятии побываю, он же ждать меня будет! Господи, что же делать-то, Верка? И ты тоже на одной ноге далеко не упрыгаешь!
— Кать, да перестань, что ты! Тебе к Костьке обязательно надо поехать. Конечно, кто ж спорит-то?
— А мать твоя как? Куда мы ее денем? Даже сиделку найти уже не успеем!
— Куда, куда… Позвоню завтра Ольге Артемовне, уговорю, чтоб она ее в больницу к себе забрала на время. Выхода-то у меня нет. Я думаю, мама со своей судьбой смирится, когда про мои новые обстоятельства узнает. Я ж действительно не могу теперь… У тебя во сколько поезд?
— Днем, в двенадцать часов.
— Тогда я прямо с утра ей позвоню, чтоб успели маму до твоего отъезда забрать. Ага?
— А ты уверена, что свекруха твоя не завредничает?
— Уверена. Она такая же, как мой Игорь, честная да обязательная. Они-то нормальные как раз люди. Правильные. В отличие от меня. Это я оказалась им и никудышной женой, и никудышной невесткой… Эх, почему начинаешь умнеть только тогда, когда по башке жизнь треснет? Ладно, иди, Катька… Там же тебя таксист внизу дожидается…
— Плакать, что ль, будешь сейчас?
— Ага, Катька, буду. Иди…
— Ну ладно. Я утром тебе позвоню, ага? Сильно-то не реви! В жизни, знаешь, все пережить можно. И наказать себя можно, и простить тоже можно… Не отчаивайся так, Верк! У тебя хоть еда-то есть какая в холодильнике? Неделю без меня продержишься? Или мне заскочить к тебе перед поездом?
— Есть, есть еда. Все, иди. Тебе же еще собираться надо…
Вероника и в самом деле думала, что тут же зарыдает горько и в голос после Катькиного ухода. Но слез не было. Они будто застыли у нее внутри и превратились в острые, колкие комочки, и надо было поднапрячься как-то, чтоб выпустить их наружу. А иначе они просто разорвут-расцарапают ее душу на жалкие клочки. Кое-как стянув с себя одежду и зарывшись лицом в подушки, она закрыла глаза, и тут же провалилась в обманчиво-легкую смутную дрему, и даже увидела нечто, очень похожее на сон. Привиделось ей в эти короткие предрассветные часы, а может, и не привиделось, а вспомнилось просто одно из «правильно-занудных» воскресений ее замужней жизни, во всех мельчайших и скучных, как раньше казалось, подробностях — и со сборами мужа и сына на лесную лыжную прогулку, и ее утренней ленью в постели, и запахом жареного мяса из духовки, и румяными от мороза щечками сына, и ярким белым солнцем через окно… Зачем, зачем привиделось? Может, застывшим внутри слезам именно так ее душу разбередить захотелось? Чтоб мучилась она теперь тем же горем, которое принесла сама в свою налаженную семью? Мучилась болью мужа да пролитыми слезами сына Андрюшки? Господи, как больно… Как жестоко больно… Надо было поплакать все ж таки, прежде чем в эту дрему проваливаться…
Глава 15
Музыкальный центр, включившись, как и всегда, в положенные ему утренние часы, возопил радостно-развеселой песенкой неутомимой Тины Тернер, которая и мертвого может поднять с постели, а не только под самое утро чуть задремавшего. Вероника с трудом вынырнула из своего видения, но странным каким-то образом: картинки из прошлой жизни все никак не хотели отпускать ее, и показалось даже на секунду, что все эти люди и события — и Стас, и Валера, и сломанная нога — на самом деле и являются сном, а пришедшее ей в задремавшую память воскресенье и так вдруг счастливо и ярко в ней высветившееся — самой настоящей явью. Нащупав рукой на прикроватной тумбочке пульт от центра и не открывая глаз, она направила его в голос любимой певицы, который никак не хотел замолкать и все выпускал и выпускал старательно в ее сторону мощно-талантливые и страстные свои децибелы. Когда наконец Тина Тернер захлебнулась на одной ноте и замолчала, она снова зарылась головой в подушки и снова плотно свела веки. Очень уж захотелось, даже через боль и на себя досаду, еще пожить там, в том правильно-беспечном воскресенье, еще подышать его легкомысленно-вкусным воздухом. И чтоб не было в этом воскресенье никаких посторонних телефонных звонков и всяких прочих глупых глупостей…
