затем дует снаружи на стекло и на запотевшем кружочке рисует небольшой член.
Оливо выходит из кабины и направляется куда глаза глядят, Аза следует за ним.
В такой час тротуары квартала безлюдны. Заведения закрыты. Все вывески погашены. Лишь одна одинокая фигура виднеется на углу улицы в пятидесяти метрах от него.
– Э-э-э-эх, кажется, тебе сгодится! – говорит Аза.
– Нет.
– Так позовем ее или нет?
– Да.
– Ну, так у тебя нет выбора. Если только не желаешь шагать всю ночь в поисках еще одной телефонной будки.
– У меня почти закончились слова.
– Когда открывал свое сердечко Манон, мне показалось, что не так уж ты беспокоился, сколько осталось, головастик-счетовод.
– Это было другое.
– Конечно другое, а сейчас – чрезвычайная ситуация, козел! Короче, давай-ка ты прервешься с этой историей в шестьсот слов до понедельника.
– Почему именно до понедельника?
– Потому что предвижу взрывной уик-энд.
Оливо замедляет шаг. Перед ним стоит трансженщина, которая вместе со своими двенадцатисантиметровыми каблуками ростом примерно метр девяносто, не считая еще к тому же начесанного платинового парика.
– Ча-а-ао! – произносит, чересчур растягивая «а».
– Добрый вечер, – говорит Оливо, – не могли бы вы одолжить мне ваш мобильный?
– Чёй-то я должна одалживать его тебе?
– У меня нет своего. А звонок касается очень срочного дела.
Транс внимательно разглядывает его:
– Сколько тебе лет?
– Шестнадцать.
– И у тебя нет телефона? Не чувствуешь себя белой вороной?
– А вы?
Транс таращит на него глаза. Кажется, она уже готова вломить ему справа, но вдруг смеется, выставив напоказ огромные зубы, и достает из сумки мобильник.
– Девчонке своей будешь звонить?
– Девчонке, но не моей.
– Ага, все так говорят.
– Да без разницы, на самом деле, сейчас очень большие ставки на кону.
– Большие или маленькие, никаких глупостей, о’кей? Иначе потом мой номер останется на месте преступления.
– Конечно. Я отойду на пару шагов, чтобы поговорить наедине?
Транс знаком показывает, что может уединяться сколько хочет.
– Пароль 28061969 – дата «Стоунволла». – И произносит вслед: – Можно подумать, ты знаешь, что это такое!
– «Стоунволл Инн» – бар в Нью-Йорке, где двадцать восьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят девятого года примерно в час двадцать начались жестокие столкновения между гомосексуалами и полицейскими. Эта дата стала символом зарождения современного движения за права сексуальных меньшинств[137].
Она смотрит на него открыв рот, поднимает ладонь с вытянутыми мизинцем, указательным и большим пальцами и поджатыми средними, что означает: «Я тебя люблю». Оливо благоразумно отвечает всего лишь поднятым вверх большим пальцем, затем разблокирует телефон, достает из кармана листочек и набирает номер.
Гудок, она отвечает, а затем тишина.
– Это Оливо.
– Знаю, Оливо. Только у тебя есть этот номер. Знаю также, что если звонишь, значит догадался, как обстоят дела.
– Не обо всем.
– Не скромничай. Когда понял?
– Сегодня ночью.
– Как сегодня ночью? Не темни, ну же, я и так рискую, болтая с тобой!
– Когда сумка с деньгами исчезла, в воде я увидел аквалангистскую ласту. Тогда вспомнил, что у Элены Гацци было удостоверение аквалангиста. Я подумал о хобби остальных ребят. Федерико Джерачи жутко увлечен детективами и триллерами, значит мог организовать вымышленное похищение и сочинить требование о выкупе. Райан – эксперт по подземельям: пещеры, катакомбы, лазы… Само собой, это очень полезно. И потом, Мария. Она умеет обращаться со скальпелем и останавливать кровотечения. А кроме того, только они одни могли знать, что родители располагают необходимыми суммами денег. Думаю, обнаружили это не так давно, и именно деньги стали основной причиной затеянного ими похищения.
– Ты и правда молодец. Впрочем, Элиза Баллот просто так девять с половиной не поставит. Но почему звонишь мне? Как догадался, что я тоже в деле?
– Пальцы Элены, Райана, Марии и Федерико, которые похититель прислал в полицию, татуированы черными чернилами, но с небольшими желтыми пятнышками. Они похожи на хвост саламандры, которую ты нарисовала на обложке своей кожаной тетради. Думаю, это что-то вроде символа.
Слышно, как телефон шуршит обо что-то. Серафин зажимает его между плечом и ухом, затем в нем раздается «хлоп-хлоп-хлоп» – она хлопает в ладоши, аплодируя ему.
– Браво́-браво́, – произносит с французским акцентом. – Мне нужно было бы получше прятать свою тетрадь. Какой же ты проницательный!
– Однако я не знаю, почему ты в этом замешана. Райан, Элена, Федерико и Мария – у них свои счеты с родителями, и для них это возможность вытянуть у них деньги, но ты…
– Дойдешь и до этого, не спеши. В любом случае я тоже догадалась, ты что-то скрываешь.
– Вот как?
– Не сразу, конечно. Но потом… Приходит в марте в класс такой странный чувак, как ты, рисует фигово, но тут же начинает бодаться с Густаво! К тому же эта история с теткой в Турине, честно говоря, чушь какая-то. Надеюсь, это идея комиссарши – не твоя?
– Угу.
– Я так и думала. Можно спросить?
– Да.
– Правда, что твои не в Милане?
– Да, они умерли, когда мне было восемь лет. С тех пор я то в приютах, то в приемных семьях, то в лесах.
– В лесах?
Оливо не отвечает, не объясняет, не начинает заново разговор. Они молчат.
– Как бы то ни было, я рада, что ты позвонил мне.
– Правда?
– Да, но все равно, как только отобьемся, уничтожу телефон и симку. Радуйся, что я истратила шестьдесят евро на этот последний разговор с тобой. Мне на самом деле это было важно.
– Вы уже далеко?
Серафин молчит, но чувствуется, что улыбается.
– Ты слишком много хочешь знать, не кажется?
– Это был совет.
– Бежать? Спасибо, конечно. Но нам нужно довести до ума еще одно дельце. И потом, саламандры передвигаются медленно, тебе ли не знать.
– Плохо звучит.
– Что?
– Довести до ума еще одно дельце.
– Ошибаешься. Еще как зазвучит! А теперь мне нужно идти. Я рада, что познакомилась с тобой, Оливо. Ты правда потрясный!
– Не делайте этого.
– Что? Дельце? Слишком поздно. Саламандра Серафин шлет тебе привет! «Good night and good luck» – как говорил один чел[138].
31
Ночь проходит на удивление спокойно.
Саламандры во сне по нему не ползают, монотонных стуков под землей в закрытом багажнике или цистерне не слышит, никаких «заводных апельсинов», заставляющих кричать от страха, ни Джессики, ни Октавиана, поджидающих за углом, – сон безмятежный и без кошмаров, не знаю, понятно ли объясняю.
– Вы только полюбуйтесь, как спит это сокровище! – Сон разрушает Аза. – И совсем не похож на человека, который посеял миллион двести тысяч евро, доверенных ему безутешными родителями!
Оливо открывает глаза, но не сводит их с потолка. На его поверхности тоже нет никаких пятен и даже
