— Все собираюсь купить машину, — сказал мой прелестный священник, — но жду, пока изобретут такую, что сможет ездить на сене. — Он рассмеялся своим удивительным, в глубь души проникающим смехом — и ночь приветственно засверкала всеми своими звездами.
* * *
Проснувшись наконец окончательно, ослик Судзу помчался куда резвее, чем можно было предполагать, и мы подъехали к гостинице задолго до полуночи. Правда, мне-то хотелось, чтобы путь занял побольше времени: ведь поездка была законным наслаждением близостью, обеспеченной нашим сидением рядом в двухместной повозке: руки то и дело сталкиваются, бедра едва не соприкасаются, выдыхаемый нами холодный пар сливается в одно облачко, и мы оба чувствуем знаковость этой картинки. Гаки-сан взял с собой большой бумажный фонарь, который освещал несколько ярдов дороги, бегущей перед размеренно цокающими копытами ослика, и, глядя на него, я осознала, что в храме нет ни телефона, ни канализации, ни электричества.
По дороге к горячим источникам мы почти не разговаривали, и лишь изредка Гаки-сан спрашивал, не замерзла ли я. «Да, немного», — каждый раз отвечала я, зная, что сейчас он плотнее закутает меня в одеяло, которым мы накрывались, а я закрою глаза и буду впитывать в себя источаемый им слегка отдающий ладаном восхитительный запах. Но вот мы поднялись на гребень горы, и Гаки-сан натянул поводья.
— «Ёмоги сансо» вон там, внизу, — сказал он, указывая на скопление двухэтажных деревянных домов по обе стороны бурной реки, чьи берега связывал крытый деревянный мост. И в тот момент оранжево-желтый диск полной луны, что пряталась целый вечер за плотными облаками, выплыл в расчищенное пространство неба и дал мне возможность увидеть водоемы горячих источников, тянущиеся цепочкой вдоль берега и дымящиеся в холодном ночном воздухе, словно гигантские ковши лапшового супа.
— Но там нет света! — с беспокойством воскликнула я. — Не может быть, чтобы сейчас, когда вот-вот должно случиться нечто сверхъестественное, все уже спали.
— Давайте спустимся и посмотрим, что происходит, — спокойно предложил Гаки-сан.
Выяснилось, что в неосвещенной гостинице как раз ничего не происходило. На крепко запертой парадной двери висело объявление, гласившее, как разъяснил мне Гаки-сан (я умею читать японские цифры, но это, в общем, и все), что гостиница будет закрыта с 15 сентября до 15 марта. В случае крайней необходимости с владельцами можно связаться по такому-то телефону в отдаленной провинции Кумамото. Ни о десятом дне десятого месяца, ни о призраке горничной в записке не было ни слова. На секунду меня захлестнуло острое чувство разочарования, но я тут же сказала себе: погоди, ведь если б не вся эта гонка за привидениями, ты не встретилась бы с мужчиной твоей мечты.
— Что ж, — сказал Гаки-сан, потирая ладони (перчаток у него не было), — уж если мы проделали весь этот путь, надо, я думаю, искупаться при лунном свете. Согласны?
* * *
Никто никогда не отнимет у меня этого: чистого, как вода, воспоминания о неотразимо прекрасном мужчине, который, стоя на берегу реки, медленно снимал свое священническое облачение. Сначала теплую шерстяную куртку, потом тяжелое, цвета индиго хлопковое коромо (род кимоно, но с более широкой юбкой), потом два нижних кимоно. И вот он стоит повернувшись ко мне спиной, удивительно гибкий и мускулистый, прикрытый лишь гусиной кожей и белой хлопковой набедренной повязкой. Через мгновение он погрузился в холодную воду, и минуту спустя я увидела, что набедренная повязка плывет по воде, как перевязь, соскользнувшая с плохо забинтованной мумии.
Теперь явно была моя очередь. Сделав глубокий вдох, я скинула куртку, а потом быстро: платье, кроссовки, носки и легинсы. Простояла минуту в лифчике и трусиках — к счастью, новых, комплектных, атласных с кружевной отделкой (соединение серого с цветом слоновой кости), купленных в «Виктория Сикрет», а не в разномастных, слежавшихся от сырости и сколотых булавками вещичках, которые, подобно покоящимся на дне моря чудовищам каменного века, хранятся в бездонных глубинах моего бельевого шкафа. Сбросить с себя последние лоскутки защищающей тело одежды оказалось мне не под силу: не столько из-за стыдливости, сколько из-за ужасного холода. Сделав еще один глубокий вдох, я осторожно вошла в ледяную воду.
Само собой, это был шок. Холод буквально скрутил мне горло, хорошо хоть, что сердце не остановилось. Когда мои ледяные ступни коснулись еще более ледяной воды, священник плыл ко мне спиной, теперь же он развернулся и стал приближаться туда, где — по шею в воде — я стучала зубами, как кастаньетами.
— Я знаю, что вам жутко холодно, — сказал он, — но, думаю, это нужно испробовать: чтобы почувствовать контраст и соблюсти все правила. Однако хватит. Быстро, прыгаем в ротенбуро!
Я хотела сказать «с удовольствием», но замерзшие губы не слушались, и я просто кивнула и торопливо пошла из воды впереди него, что давало возможность не отводить лицемерно глаза от той части тела, которую не прикрывала набедренная повязка. Чуть позже я краем глаза заметила (со смесью облегчения и разочарования), что он успел снова ее надеть.
Продолжая громко стучать зубами, я пробежала по гладким камням и плюхнулась в ближайший бассейн, образованный бьющим из-под земли горячим минеральным источником. Резкая смена температуры была еще одним шоком для организма, но почти сразу я вся пропиталась теплом и растворилась в полной и безграничной нирване. Трудно представить себе большее блаженство. Но в этот момент сзади раздался плеск воды, и руки священника мягко легли мне на плечи. Нет, если хорошо подумать, все-таки можно.
Медленно и осторожно он повернул меня к себе, и его лицо предстало передо мной сквозь завесу таинственно поднимающегося вверх пара. То, что я прочитала в его глазах, слегка испугало: обещание чистой высокой любви всегда страшит женщину, чьи сердечные увлечения (как в моем случае) всегда были лишь компромиссом. Сначала Гаки-сан не сказал ничего; просто привлек меня к себе и, когда я оказалась так близко, что не могла уже ничего видеть отчетливо и его лицо плавало передо мной, как фантом, произнес: «Думаю, незачем объяснять, что я сейчас чувствую». И только после этого наконец-то поцеловал меня.
У меня не хватает слов для того, чтобы описать ту минуту. Все превосходные степени прилагательных я растранжирила на ничем не примечательные закаты и заурядных людей и теперь могла только чувствовать изумление и дышать. Наш поцелуй был сплошным «а-а-ах» — более глубокого звука человеческий рот издать не в состоянии, более острое чувство заставит сердце разорваться от восторга. Не помню, как я избавилась от остатков одежды, но как-то я это сделала, потому что отчетливо помню: я обнаженная, мы стоим близко, невероятно близко и все-таки не касаясь друг друга — словно играем в одну из дурацких тинейджеровских дразнилок. Разница в том, что это совсем не игра. Думаю, оба мы знали: позволь только телам соприкоснуться — мы сразу исчезнем от всех мирских дел на недели, а так хотелось растянуть это предвкушение как можно дольше.
