И в конце концов она заметила его.
— Где же ты был все это время, Эсперанс? — воскликнула дама Азенор. — Когда началась Яблочная война, ты куда-то запропал, и я даже и думать о тебе перестала.
— А, — ответил Эсперанс, улыбаясь во весь рот, — нет ничего проще. Я все время находился рядом с вами.
— Но как же получилось, что я тебя не видела? — настаивала она.
— Я стоял у вас за спиной, — объяснил Эсперанс, — вот вы и не видели меня. Кроме того, я остриг волосы, сменил одежду и избавился от бороды, а вместе с бородой и лохмотьями потерял лет десять жизни.
— Боже! — воскликнула она. — Целых десять лет!
— Да это были какие-то ненужные десять лет, — отмахнулся Эсперанс с такой небрежностью, словно речь и вправду шла о пустяках. — Я потратил их на всякую чепуху, вроде монастырей, войн и скитаний…
Тут он посмотрел на Азенор с обожанием и жалостью, ибо внезапно заметил на ее лице признаки скорой смерти. А Эсперансу доводилось побывать и монахом, и солдатом, так что подобные признаки он видел бессчетное количество раз и никогда не ошибался.
«Сдается мне, она погибнет в первой же своей битве, — подумал он, — стало быть, и времени для обожания у меня осталось совсем немного».
И он решил не отходить от нее ни на шаг, чтобы полнее использовать каждую отпущенную ему минуту.
Предстоящая разлука только подхлестывала его тайную страсть. Некогда Эсперанс научился читать и в своем монастыре прочел несколько романов, что вкупе с трогательными житиями святых оказало сильное влияние на развитие его сердца. Эсперанс умел чувствовать глубоко и сильно и для малейшего оттенка эмоции всегда подбирал точное определение, а это — верный признак ясности ума и сердца.
Госпожу Азенор он жалел — до исступления, до слез, и свое сладкое страдание превратил в источник жизни.
Но внешне это никак не проявлялось. Он просто прислуживал ей, а служанку быстро и ловко оттеснил на второй план. Для того, чтобы эта достойная девушка не роптала и, упаси Боже, не наговорила лишнего сиру Алену де Керморвану, Эсперанс спал с нею каждую ночь и ублажал так старательно, что она выбиралась из постели хорошо если к полудню и до обеда бродила как сомнамбула, с мутными глазами и неопределенной улыбкой.
Так продолжалось несколько месяцев; затем однажды рано утром Эсперанс увидел, что рядом с покоями госпожи Азенор стоит некий человек очень маленького роста, почти карлик. Эсперанс решил было, что это — врач, вызванный к супруге хозяина замка по случаю близких родов; но человечек улыбался так радостно и с таким нескрываемым ехидством, что Эсперанс почти сразу же отверг свое изначальное предположение. Состояние госпожи Азенор, а главное — ее неудачное сложение вряд ли могло вызвать улыбку на лице врача.
Одним прыжком Эсперанс подскочил к незнакомцу и схватил его за ворот.
— Что ты здесь делаешь?
Незнакомец ухмыльнулся, окатив Эсперанса вонью тухлых яиц.
— Ты ведь догадываешься, Эсперанс, для чего я здесь, не так ли?
Эсперанс молча рассматривал его, и чем больше он смотрел на чужака, тем меньше мог определить, какова его внешность: черты лица расплывались, неуловимо изменяясь каждое мгновение.
— Отойди от ее покоев, — сказал наконец Эсперанс.
— Как тебе угодно, — пожал плечами незнакомец, и они с Эсперансом тотчас очутились во дворе замка.
Эсперанс удивленно огляделся по сторонам, а незнакомец спросил:
— Или ты предпочел бы увести меня отсюда еще дальше?
— Да, — сказал Эсперанс.
— Как хочешь, — кивнул незнакомец, и в мгновение ока они переместились на берег реки, откуда замок был виден весь как на ладони.
— Так хорошо? — осведомился чужак.
— Да, — сказал Эсперанс. — Теперь отвечай: для чего ты явился? Тебя не звали!
— Почем тебе знать? — осклабился незнакомец.
— Ни Ален де Керморван, ни госпожа Азенор, ни я не заключали с тобой договора, — сказал Эсперанс. — Тебе нечего делать в замке!
— Ну, почем тебе знать, — повторил незнакомец. — Вы-то, может быть, со мной и не договаривались, но ведь есть на свете и другие люди, и вот они-то в свое время сказали мне «да», а большего мне не требуется…
— Какова твоя цель? — спросил Эсперанс, и незнакомец увидел, что его собеседник готов сдаться.
— Ни один из Керморванов не будет счастлив в браке, пока не истечет срок их наказания, — объяснил незнакомец. — В замке хранится одна старая книга, где об этом написано. Нужно только поискать ее хорошенечко — она затерялась среди всякого хлама… Наш сир Ален не слишком большой любитель чтения. — Он хохотнул, отрывисто и как-то искусственно, и добавил: — Впрочем, сын, который родится у сира Алена, непременно останется жив, что бы ни случилось с его матерью, пока та производит его на свет. За этим я тоже приглядываю. Мне необходимо, чтобы не переводились Керморваны, иначе некому будет страдать, понимаешь?
Эсперанс молча рассматривал чужака, и теперь его черты больше не плыли перед его взглядом — напротив, становились все отчетливее.
Чужак это понял и нахмурился:
— Почему ты так смотришь на меня?
Эсперанс подбоченился и сказал:
— Мои предки запросто знавались с такими, как ты, а сам я — доминиканец и солдат, так что вижу тебя насквозь и совершенно не боюсь!
— До тебя мне дела нет, так что смело можешь не бояться, — милостиво позволил ему незнакомец. И прищурился: — А где это твои предки знавали меня или таких, как я?
— Там, где таких, как ты, водится больше всего: в Святой Земле, — ответил Эсперанс. — Мое имя происходит оттуда же, а не боюсь я тебя потому, что я и сам чудовище.
Незнакомец засучил рукава.
— Сразимся? — предложил он.
— Изволь, — улыбнулся Эсперанс. — Если я тебя одолею, то ты оставишь госпожу Азенор в покое.
— Хорошо, — сказал незнакомец, и они сцепились в драке.
Они таскали друг друга за волосы и мутузили кулаками, они катались по земле и лягались, и в конце концов малютка-чужак оказался сидящим у Эсперанса на груди, а его пальцы сомкнулись на горле бывшего солдата, и улыбка расползлась по безобразному лицу незнакомца. Теперь он был похож на жабу.
Эсперанс молчал.
Чужак немного ослабил хватку и приблизил глаза к глазам Эсперанса.
— Ну, что же ты? — осведомился он. — Проси пощады!
— Ну вот еще, — огрызнулся Эсперанс, — я ведь говорил тебе, что я — чудовище, а чудовища не просят пощады.
— В таком случае, ты останешься жить и увидишь, как она умрет, — объявил незнакомец и слез с груди Эсперанса.
Солдат сел, потом встал. Тяжесть оставалась, зловоние густо висело в воздухе, но сам незнакомец исчез.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
