пытаться ими стать. Таким образом, рост будет намного медленнее, чем необходимо. При недостаточном спросе предприниматель вынужден работать «против ветра». Сбережения превышали возможности инвестиций, и разницу покрывали неудачники. Аскетизм, консерватизм и вера в свободный рынок после 1914 года стали смертельно опасными. Длительная Великая депрессия доказала правоту Кейнса.
Только в одном регионе Северной Атлантики кризис был неглубоким, коротким и сменился бурным экономическим ростом – в Скандинавии. Там к власти пришли социалисты, которые начали активную политику: жилищные субсидии, оплачиваемые отпуска и декретные пособия, расширение занятости в госсекторе, помощь молодым семьям и т. п. Все это стало возможным благодаря раннему переходу к мягкой монетарной политике. Так социалисты превратились в социал-демократов, отказавшись от крайностей, что частная собственность – изначальное зло и что только великие и внезапные революционные преобразования помогут создать лучшее общество. Они сосредоточились на результатах. Демократия стала не тактикой, а целью27.
За Скандинавией, сравнительно легко пережившей Великую депрессию, следовала Япония. В 1931 году она отказалась от политики строгой экономии и балансированного бюджета. Спад в стране оказался неглубоким и закончился к 1932 году28. Во многом это произошло благодаря Такахаси Корэкиё – реформатору не из числа старой элиты, «шестерки Мэйдзи», а из следующего поколения. В возрасте 72 лет в 1931 году он в третий раз стал министром финансов и быстро показал, что не верит в европейскую модель «разумных финансов». Япония девальвировала валюту, что сделало ее товары особенно конкурентоспособными и вызвало экспортный бум. Одновременно началось активное военное производство. К 1936 году выпуск промышленной продукции удвоился по сравнению с 1928 годом. Это оказалось эффективной краткосрочной политикой, но плохой долгосрочной: рост оборонной промышленности и потеря гражданского контроля над вооруженными силами привели Японию сначала к войне в Азии, а затем к нападению на две мировые сверхдержавы – Великобританию и США.
Такахаси не дожил до ужаса и трагедии Второй мировой войны. В феврале 1926 года его убили при захвате власти военные мятежники из группировки «Имперский путь» – им не понравилось, что он не увеличил военные расходы.
В других же странах Великая депрессия затянулась. Хуже всего дела обстояли в Германии, где она способствовала приходу к власти Адольфа Гитлера. Он получил массовую поддержку не в 1920-е годы, когда бушевала инфляция, а в 1930-е годы – на фоне массовой безработицы.
Оказавшись у власти, Гитлер отказался от идей жесткой экономии и смог добиться восстановления национальной экономики. Гестапо тогда еще не вмешивалось в повседневную жизнь, и правительство сосредоточилось на инфраструктуре и милитаризации. На этом фоне безработица быстро сократилась29. Гитлер интересовали занятость и вооружение, а не на рост промышленности и национального богатства. В приоритете оказались политические цели и военная мощь30.
С политической эффективностью вопросов не возникает. Но вооружение? Армия? Разве Первая мировая война не научила немцев, и даже нацистов, не повторять этого? Нет, не научила31.
Ведущие державы мира регулярно упускают шанс сделать что-то конструктивное для оздоровления мировой валютной системы. Так, Лондонская экономическая конференция в 1933 году развалилась из-за разногласий. Французы хотели сохранить золотой стандарт, британцы уже давно от него отказались и, кроме того, не хотели, как отмечал экономист Барри Эйхенгрин, «связывать свою политику с решениями иностранного партнера [США], в намерениях которого они [были] не уверены».32 Первой очевидной стратегией была скоординированная рефляция[74]. Но она так и осталась нереализованной. Следующую меру – фискальное стимулирование – начали применять только в конце 1930-х годов, когда из-за угрозы войны стало ясно, что военные расходы важнее сбалансированного бюджета33.
Великобритания оказалась в числе отстающих в гонке за восстановление. Она отказалась от золотого стандарта в сентябре 1931 года, но это не сопровождалось масштабными мерами поддержки. Банк Англии снизил ставку, но правительство почти ничего не сделало. На выборах в октябре консерваторы получили большинство – 78% мест в Палате общин, и восстановление обещало быть медленным и болезненным34.
Хуже всего дела обстояли во Франции, которая держалась за золотой стандарт до 1937 года. Из-за заниженного обменного курса после семикратной инфляции 1920-х годов страна временно стала экспортным лидером. Поначалу Великая депрессия мало затронула Францию. Но экспорт падал, и страны одна за другой девальвировали валюту, чтобы оживить внешний спрос. Те, кто этого не делал, теряли конкурентоспособность, сталкивались с дефицитом и вынуждены были повышать ставки и ужесточать политику. Все это вело к росту безработицы. На фоне политической раздробленности в стране сменилось множество правительств: с 1929 по 1936 год премьерами были более десятка человек, некоторые – по нескольку раз. Лишь в 1936 году Франция, а за ней Нидерланды и Швейцария отказались от золотого стандарта.
Леон Блюм, премьер Народного фронта, пообещал восстановить пенсии, поднять зарплаты бюджетникам, увеличить пособия по безработице, защитить франк, сбалансировать бюджет, сократить военные расходы и рабочий день.
Но выполнить все обещания не удалось.
Блюм отказался от золотого стандарта, но это не привело к росту совокупного спроса: правительство все еще стремилось к сбалансированному бюджету, из-за чего сокращало невоенные расходы. Инвесторы, в свою очередь, опасались социалистической политики. К 1938 году Франция по-прежнему не вернулась к уровню промышленного производства 1929 года.
Затянувшаяся Великая депрессия надолго определила политику и общественное устройство многих стран. Джордж Оруэлл остро чувствовал моральный кризис: «Меня ужаснуло и поразило, что многие стыдились своей безработицы. Я был очень невежественен, но не настолько, чтобы, когда потеря внешних рынков лишила работы два миллиона человек, считать их в этом виноватыми»36.
Но как только безработица перестает рассматриваться как личная вина, рассыпается и утверждение, что любые неприятности на работе – это тоже ваша личная ответственность. И вот уже кто-то вроде Оруэлла представляет угольщиков не как неквалифицированных рабочих с профсоюзом, а угнетенным классом, кого не признавали должным образом:
«Практически все, что мы делаем – от поедания мороженого до пересечения Атлантики, от выпечки хлеба до написания романа, – зависит от угля <..> Только потому, что шахтеры выжимают из себя все потроха, элита может оставаться элитой. И вы, и я, и редактор Times Lit. Supp., и “поэты-неженки”[75], и архиепископ Кентерберийский, и товарищ Икс, автор книги “Марксизм для младенцев” (Marxism for Infants) – все мы обязаны сравнительной благопристойностью нашей жизни бедным труженикам, почерневшим до самых глаз, с забитым угольной пылью горлом»37.
Оруэлл считал, что честность, порядочность, процветание и свобода – главные критерии оценки общества. Но особенно порядочность. Система, не обеспечивающая достойную жизнь таким людям, аморальна.
С началом кризиса стало понятно: старый порядок исчерпал себя. И с ним пошла под откос и демократия. К 1939 году представительная демократия существовала только в США, Франции, Великобритании и нескольких странах северо-западной
