невмешательства мертва (или должна быть мертва) и что ее возрождение – это просто «глупость»:
«Федеральное правительство не может уклоняться от ответственности, которую на него возлагает большинство граждан <..> Если в этом не будет здравого смысла, мы рискуем всем – вплоть до радикальных изменений в Конституции. Вот почему я всегда стремлюсь к “умеренности” в управлении. Если какая-то партия захочет отменить социальное обеспечение, страхование от безработицы, трудовое законодательство или программы поддержки фермеров – ее просто вычеркнут из истории. Конечно, есть небольшая группа, считающая это возможным <..> Но их очень мало, и они просто глупы»41.
В 1930 году, накануне Великой депрессии, Джон Мейнард Кейнс прочитал лекцию под названием «Экономические возможности для наших внуков». Он предположил, что если человечество научится управлять экономикой – добиваться полной занятости, стимулировать инновации, создавать условия для накоплений и инвестиций, поддерживать веру в справедливость системы, то в будущем, к 2030 году, экономические трудности будут преодолены. И тогда встанет другой вопрос: с какими вызовами столкнется человечество?
Кейнс верил, что благодаря науке, технике и сложному проценту человечество достигнет материального изобилия и «экономическая проблема» перестанет довлеть над людьми. Он писал, что «борьба за существование» всегда была главной задачей, но после ее решения возникнет настоящая, постоянная проблема – как использовать свободу от нужды, чтобы жить разумно, приятно и хорошо42.
Это было по-настоящему обнадеживающее и вдохновляющее видение. Даже в условиях надвигающегося экономического кризиса Кейнс видел свет в конце туннеля.
8. Реальный социализм
У большинства переживших Великую депрессию она только усилила тревогу, возникшую еще во время Первой мировой войны. Тревогу, что мировой экономический порядок, как и политические режимы отдельных стран, не справляются со своей задачей. Им не удалось вернуть стремительный рост благосостояния. Они не смогли построить общество, достойное героев, и обеспечить стабильную и высокую занятость. К середине Великой депрессии стало ясно, что существующий миропорядок не способен защитить базовые гражданские права.
Он не мог гарантировать людям надежное положение в стабильном обществе, уверенность в завтрашнем дне и справедливую оплату труда. Система даже не смогла предоставить те права, которые рынок обещает в первую очередь: что тот, кто владеет собственностью, получает безопасность, процветание и власть.
На деле все оказалось иначе. Великая депрессия показала, что кризис подрывает даже право собственности. Послевоенные политические потрясения дали понять: само право собственности может оказаться под угрозой. А политическая вовлеченность широких масс, усиленная радио и прессой, подорвала доверие и уважение к элите и к авторитетам. Общество больше не разделяло прежний консенсус. Старый порядок перестал работать.
Что это был за порядок, приведший в период с 1870 по 1914 год к бурному экономическому росту и расширению человеческих свобод? В лучшем случае – псевдоклассический, то есть не что-то уже проверенное временем, а заново изобретенное теми, кто стремился сохранить власть. Как говорил князь Танкреди Фальконери в романе Лампедузы «Леопард» (Il Gattopardo): «Раз мы хотим, чтобы все оставалось как есть, нужно, чтобы все изменилось! Ты понимаешь?»1
Эта система была только частично либеральной, так как попытки дать рынку больше свободы наталкивались на сопротивление. Каждая реформа, ограничивавшая контроль, была жестокой, долгой и не всегда успешной, особенно если затрагивала интересы богачей и знати. Да, формально людей начали считать равными – отличающимися друг от друга только весом кошелька. Но на деле именно богатство давало доступ к привилегиям элиты и высшему статусу.
Этот псевдоклассический полулиберализм оставался идеалом для многих в 1920-е и даже в 1930-е годы. Откат от перемен эпохи Первой мировой войны и Великой депрессии, возвращение к старому порядку – этого желала значительная, но слабеющая политическая элита на «глобальном Севере». Герберт Гувер до последнего пытался заставить своего преемника соблюдать принципы балансировки бюджета и золотого стандарта.
Но к середине 1930-х годов сторонников этого курса стало заметно меньше. В разгар Великой депрессии мало кто верил, что одна только либерализация рынков сможет обеспечить достаточный рост и справедливое перераспределение ресурсов, чтобы удержать систему от краха. Многие предпочли бы отказаться от старого порядка, чем идти ко дну, пытаясь его спасти.
Какие были альтернативы? С одной стороны – только что появившийся фашизм, а с другой – вдохновленный идеями Маркса и Энгельса социализм. Фашизм уже начал действовать. Социализм же оставался мечтой. Все соглашались, что его реализация пока далека от идеала.
Режим Ленина стал первым примером попытки воплотить идеи Маркса в жизнь – создать реально существующий социализм под управлением так называемой диктатуры пролетариата. Для автора этого термина Иосифа Вейдемейера, как и для Маркса с Энгельсом, «диктатура» означала временный отказ от системы сдержек и противовесов и стандартных процедур для проведения радикальных реформ, при необходимости даже насильственных2. Ленин тоже воспринимал это именно так – поначалу3.
Вопрос – в чьих интересах будет это управление?
Ленин считал, власть должна принадлежать пролетариату. Почему бы тогда не устроить «диктатуру народа» – демократию? Потому что все другие классы руководствуются собственными интересами. И если им дать власть, то они будут тормозить неизбежный прогресс. Цель которого – утопия. Что и есть настоящий социализм.
Не скажу ничего неожиданного, утверждая, что реально существовавший социализм стал одной из самых разрушительных тоталитарных идеологий двадцатого века. И признание этого важно.
Пока социализм оставался идеей, он мог означать многое, кроме той системы, что создал Ленин и укрепил Сталин. На Западе начала двадцатого века социалисты часто отстаивали индивидуальную инициативу, разнообразие, децентрализацию принятия решений, либеральные ценности и даже частную собственность – если она не давала власти над другими людьми. В этом, в конце концов, и заключалась истинная свобода. Их целью было устранить несправедливое распределение доходов при капитализме, из-за которого формально свободные люди жили в нищете.
Государственное регулирование и частная собственность не воспринимались как догма. Частное – там, где эффективно, государственное – где необходимо. И большинство верило, что демократия и разумный подход помогут в принятии верных решений. Но были и радикалы, которые отвергали любые предложения по реформированию капитализма. Только после прихода к власти Ленина стало ясно, какими могут быть последствия социализма, ориентированного на уничтожение власти рынка.
Для Ленина и его последователей базовым было убеждение, что Маркс прав. Во всем. Если правильно его понять.
Маркс высмеивал респектабельных бизнесменов своего времени, которые утверждали, что с ужасом смотрят на революцию. Маркс утверждал, что они, в некотором смысле, были самыми безжалостными революционерами. Буржуазия была ответственна за самую величайшую (на тот момент) из всех революций, которая изменила условия человеческого существования к лучшему. В конце концов, именно класс предпринимателей и инвесторов, вместе с рыночной
