говорила, что ты можешь намного больше.
Вот это весь набор того, что Алёна мне выдавала и хоть бы раз сказала — Господи, Альберт, я так тебе благодарна, ты у меня самый крутой, самый лучший.
И вот на контрасте с Алёной Элла мне казалась какой-то очаровательно восторженный, что ли?
Наверное, это и переклинило.
Букет подарил, она ещё неделю слала фотки с этим букетом.
А Алёне какой букет не подаришь, все не то. Гладиолусы не пахнут, розы не свежие.
не бери голландские, живой цветок подаришь, так она ему все листья обрежет.
Меня бил контраст того, что было с любовницей и чего не было с женой.
И тут, хрясь беременность, и вот что делать?
Грех на душу брать можно было бы, если бы знал, что этот грех оправдан.
Пришел, сказал Аленке.
Заплакала, вещи собрала, ещё же говорил так, чтобы поняла, что меня это беспокоит, чтобы поняла, что одно ее слово и любой грех на душу возьму.
Нет, ничего не сказала, шмотки собрала, только что не пинком спустила мне их с лестницы.
Еще как назло все знакомые лезли в душу.
А что, разводитесь?
А я знал, что рот открывать на эту тему не стоит. Потому что у моей жены всегда было очень чёткое и грамотное разделение: есть вещи, которые можно обсуждать в обществе, есть вещи, которые неуместны для общества. Она даже умудрялась не только в отношениях со мной, но и со всем окружением выставлять какие-то ей одной необходимые границы.
А когда впервые на людях с Эллой появился, вопросов стало в несколько раз больше.
Но я держался, терпел.
Представлял её просто как свою спутницу. Чтобы вопрос с нашим с Алёной браком как-то сам разрешился, а он нихрена не разрешался.
— Я тебя, наверное, ненавижу, — хрипло выдал Гордей и шмыгнул носом.
Я отвлекся, не понимая, что меня так переклинило, что я отключился на какое-то время. И углубился в собственные воспоминания.
— И что?
— И ничего, — выдохнул сын и качнул головой.
— Знаешь, ты мне здесь не строй из себя Гардемарина, мы с матерью сами как-нибудь разберёмся, без сопливых.
И снова мой взгляд у сына.
А затем коротко брошенная фраза:
— Я заявление на увольнение написал, поспособствуй, чтобы побыстрее подписали. Хорошо бать?
46.
Альберт
Весело было только в самом начале.
Пока ещё женатый был.
Ходил как гусь лапчатый, шею вытягивал, этакий смотрите, любовница вот есть, вот она, вот песни на все лады поёт, а жена холодом обдаёт, да только и знает, что обесценивать мои достижения.
Но как же дерьмово стало, когда я развёлся, и вообще, разведясь, я вдруг понял что мне любовница как-то особо не нужна.
Тогда не пил.
Держался.
Казалось, что алкоголь это слабость. А Элла бесила.
— Ну, все-таки двенадцать недель можно было бы уже узи сделать. Наверное, уже понятно будет мальчик или девочка.
Я тяжело вздыхал.
Вот это из той ситуации, когда совершил косяк и надо нести ответственность.
Причём я понять не мог, я предохранялся, я был уже в том возрасте, когда здраво оценивал возможности своего организма на продолжение рода.
Ну это как-то глупо на пятом десятке становиться отцом. Что ребёнку будет двадцать, и я буду беззубой челюстью щелкать и рассказывать, как он хорошо пошёл в детский садик, и как меня накрывало то первым инсультом, то инфарктом, да?
Ну, бред.
И вроде бы как бы понимал глупость всей этой затеи, а ничего сделать не мог Грех на душу брать из-за чего?
Я понимал, что после моей пламенной речи максимум, который меня ждёт, это коврик у дома Алёны и все.
— Ну, сгоняй, сделай узи, мне-то какая разница, — бросил я Элле, и она жутко оскорбилась, и вот это вот осуждение во взгляде подпихнуло меня к тому, что я рявкнул.
— И не смей мне здесь рожи корчить.
С Аленой такое бы никогда не прокатило, ох, как она если и раздражалась, то не вела себя, как покорная овца, нет, она с гордым видом холодной королевы могла все внутренности мне перемешать миксером.
А здесь вот мне было абсолютно плевать.
НУ и что, что сказал, что мне теперь за это будет?
Да ничего не будет.
— Я думала, тебе тоже хочется узнать, кто будет.
— Мне без разницы.
— Ребёнок и ребенок, как будто ты его в магазине выбираешь.
По какой-то инерции ещё продолжал таскаться за Эллой, хотя она не делала ничего для меня раздражающего, но даже в её обожании, в её похвалах я чувствовал больше брезгливость для себя что ли? Ну типа, ну девочка, мы же оба понимаем, что уже переигрываешь, давай как-то немного посерьёзнее к вопросу, подойдём, но нет.
Элла хлопала в ладоши, принеся мне снимок узи, на котором было непонятно, мальчик там или девочка, если честно, вообще было плевать, у меня уже комплект был.
— Слушай, ну срок ещё маленький. — Произнес я как бы между делом, и Элла замерла.
— Альберт я не понимаю.
— Ну понимай, не понимай. Здесь такое дело, что ты думала от кого залетать? Мне полтинник. Я как бы уже явно не буду горным козлом скакать вокруг ребенка.
— Ну Альберт, ну, ну разве это имеет какое-то значение?
— Ну, согласись, имеет. Одно дело вставать к ребёнку, когда тебе двадцать лет, и другое дело, когда тебе полтинник. Я тут иной раз с бодуна встать, воды себе налить не могу, а ты надеешься на что?
— Ну все же будет по-другому. Мы вот съедемся.
Да, мы не съехались, потому что я не видел смысла. Фактически я снимал Элле квартиру, в своей селить не хотел, не собирался даже, зачем мне это? Сначала поселишь его в своей квартире, а потом начнётся — какие-то претензии на имущество... Нет, мне было проще снимать. Все-таки ребёнка моего носила, хоть и ненужного, и не совсем своевременного.
Почему-то в памяти всплыло, когда после рождения Гордея через четыре года у Аленки случился сильный гормональный сбой, она тогда очень резко похудела. И все её женские ежемесячные дела решили вдруг затормозиться, и первая мысль была, что у нас будет третий ребёнок. Ну, то есть я-то не особо сведущ в вопросе того, как там все считается. Но когда эта ситуация озвучивалась, что уже который месяц не приходили месячные, я вполне нормально прикинул ситуацию с тем, что значит,
