отметил, что она очень молода, немногим старше его самого, и невероятно красива, но… Лицо ее напоминало маску, столь застывшим и безэмоциональным оно было. А глаза… С нежного девичьего личика смотрели глаза мертвеца.
Никогда Грэю не приходилось видеть столь ужасающей картины. Ему уже довелось пару раз обследовать «оболочки». И не шевелись сейчас эта женщина, не подавай она признаков жизни, он бы решил, что перед ним одна из них.
– Как вам будет угодно, мой господин, – произнесла Маргарит пустым и бесцветным голосом. Она встала и медленно, понуро, глядя себе под ноги, подошла к Крассу.
Он осторожно взял ее за руку и сказал Грэю:
– Я отвезу жену домой, ждите меня в кабинете.
Чета Крассов вскоре уехала в первом пойманном экипаже. А Грэй, возвращаясь в управу «Серых осьминогов», кипел праведным гневом: это как же нужно обращаться с красивой молодой женщиной, чтобы та превратилась в бездушную выпотрошенную куклу?! Ожидая Красса, он мерил шагами его кабинет и готовился устроить тому разнос.
Красс явился еще более бледный и издерганный.
Прошел мимо, открыл бар, налил себе полный бокал виски и осушил его залпом. Потом поднял на Грэя совершенно больные глаза и сказал со злостью, но злость та была обращена на себя:
– Хотите спросить, что я с ней сделал?
– Да.
– Женился, – горько проговорил Красс. – Она оказалась моей предначертанной. Сопротивляться этому дурацкому предначертанию невозможно, или я слишком слаб. Словом, женился и испортил ей жизнь. Забыл, что я – монстр, изгой, которому не место в человеческом обществе, и обрек на пытку собой женщину всей своей жизни. Теперь Маргарит медленно умирает, я сломал ее, она разрушается! И все, что я могу сделать, это создать ей максимально комфортные условия до конца ее недолгой жизни. Поэтому, собственно, и ухожу. Чтобы до последней минуты быть рядом с нею.
Красс упал на стул и закрыл лицо руками. Если бы «серые осьминоги» умели плакать, то сейчас бы он сотрясался от рыданий. А так сидел, будто внезапно окаменел.
Грэй метался, не зная, как облегчить страдания собрата. Он ощущал боль Красса как свою собственную. И корил себя за то, что позволил себе влезть в чужую жизнь, да еще и судить. Будто сам имел на то право!
Красс проговорил еле слышно:
– Грэй, я как старший должен предостеречь вас от необдуманных поступков, влекущих за собой тяжелые последствия.
Грэй кивнул, соглашаясь принять порцию наставлений.
– Но… – продолжал Красс, – я не стану предостерегать. Я потребую от вас клятвы. Поклянитесь мне самым ценным для вас: если вы встретите свою предначертанную, вы не повторите моей ошибки, не женитесь на ней. Не станете портить бедной девушке жизнь. Будете помнить: вы чудовище, способное только разрушать и убивать, вы не можете никого сделать счастливым. Поклянитесь, Грэй!
Красс не просил, а требовал – настойчиво, страстно, грозно.
И Грэй поклялся. Скорее себе, чем Крассу. Потому что отлично понимал: старший товарищ прав. Ведь он сам едва не убил свою мать!
…И теперь, встретив Ассоль, Грэй намерен был следовать своей клятве. Но он не учел силу, с которой предначертанных тянет друг к другу. Когда буквально корежит и ломает от желания быть рядом, касаться, осыпать поцелуями. Когда в шепоте волн, шелесте листвы чудится нежный голосок, а бегущий по лесу ручеек звучит так же серебристо, как и смех единственной.
Его мечта уже давно перешла в тяжелую форму болезненного наваждения. Грэю приходилось включать на полную самоконтроль, собирать в кулак все свое самообладание, чтобы не перешагнуть запретную черту, чтобы не совершить роковую ошибку.
Ведь мысленно он столько раз брал Ассоль, жестко и бесцеремонно, не обращая внимания на мольбы и крики. Когда его немного отпускало, охватывали стыд и страх. Что, если он не выдержит и воплотит грязные фантазии в жизнь? От одной мысли об этом Грэя бросало в холодный пот.
– Не смей! Даже не думай, тварь! Держись от нее подальше! – говорил он себе, прижимаясь пылающим лбом к чему-нибудь прохладному, чтобы хоть как-то унять пламя, бушующее внутри.
Но вот с последним – держаться подальше – выходили явные проблемы. Не видеть Ассоль было сложнее, чем сдерживать себя при встрече. Ему стало жизненно необходимо смотреть на нее.
И сегодня он прошел по самой кромке безумия, осмелившись даже пустить в ход морок – особые чары «серых осьминогов», которые подчиняли волю другого человека. Но ему нужно было удержать Ассоль. Хоть ненадолго. Пусть даже ценой вытащенного наружу сердца.
А добавь он еще немного чар, Ассоль бы сама отдалась ему. О, как сладостно и желанно она извивалась под ним там, на камнях. Как маняще приоткрывались нежные, чуть припухлые губы. Так и хотелось впиться в них сумасшедшим поцелуем, смять маленькие грудки, ощутить округлость бедер под руками. Она бы не возражала, Грэй знал, чувствовал, видел… Ее голосок дрожал, радужку глаз заволокло томной пеленой, сердечко билось, как пойманная пичужка. Он жаждал ее, как заблудший в пустыне жаждет хотя бы глоток воды. Грэй был в шаге от безумия, но – к сожалению, к счастью! – Ассоль отвела взгляд, разомкнула объятия. И Грэя словно окунули в ледяную баню.
«Что ты творишь, идиот?! Как потом будешь смотреть ей в глаза?» – измывался внутренний голос.
Стало невероятно гадливо от себя, захотелось исчезнуть, провалиться. Нужно было срочно как-то загладить свою вину и при этом обернуть морок в благое русло. Грэю не пришло ничего лучшего в голову, чем попросить Ассоль рассказать ее версию «Алых парусов».
Ему было позволено держать маленькие пальцы и прижимать их к своей груди. А прикрыв глаза, можно грезить, представляя себя на месте того, о котором мечтает и которого ждет такая чудесная девушка.
То была медленная изощренная пытка, но Грэй считал, что он ее заслужил.
…До Каперны он добирался, шатаясь, как пьяный, и не очень разбирая дорогу. Вернулся в реальность, когда его чуть не сбили с ног двое пьянчуг, вывалившихся из ближайшего трактира.
Трактир… доходило до расплавленного желанием сознания… алкоголь… много алкоголя… то, что нужно.
И Грэй нырнул в полутемное нутро питейного заведения.
Завсегдатаи бурно обсуждали карантин, который свалился на головы капернцев, и подсчитывали убытки – свои и чужие.
Карантин Грэя интересовал мало, и, шатнувшись еще раз, он шагнул к стойке.
– Эй, малый, – окликнул он похожего на крупную крысу рыжеволосого трактирщика, с унылым видом протиравшего пивные бокалы, – неси-ка ром! Да покрепче! Сегодня я желаю напиться.
Хин Меннерс-младший – а Грэй умудрился завернуть именно в его трактир – только ухмыльнулся.
– А по-моему, парень,
