позволить ей тусоваться с этими детьми? — рявкаю я, мой голос становится очень оборонительным.
— Нет, — говорит она, качая головой. — Извини, Тео, думаю, ты все сделал правильно, просто это тяжело.
Я вздыхаю, чувствуя, как на моей спине и плечах образуются узлы. Узлы, причиной которых был не Нью-Йорк, а Эмили.
— Пойдем догоним ее, — говорю я. — Возможно, после этого она захочет вернуться домой.
Наоми кивает, и мы стараемся ехать быстрее и догнать друг друга. Эмили быстро скользит, лавируя между более медленными фигуристами. Я ожидаю, что, когда она доберется до берега, то сойдет со льда и переобуется. Она, наверное, так смущена, что просто хочет уйти.
Затем, я вижу, как она набирает еще большую скорость, даже не глядя в сторону берега. В данный момент на лице отражается не досада, а решимость. Я чувствую, как в груди у меня что-то словно срабатывает. Это папин инстинкт — что-то не так. Что-то здесь не так.
— Черт, — шиплю я. — Наоми, я сейчас вернусь.
Я пересекаю середину огороженной зоны для катания на коньках, намереваясь перехватить Эмили. Я ни за что не догоню ее, если буду просто догонять ее, следуя за ней сзади.
Я не так мал, как она, и не могу увернуться от толпы, как она. Люди продолжают вставать у меня на пути и закрывать мне обзор. К тому времени, как я оказываюсь перед Эмили, я вижу, куда она смотрит, и мое сердце замирает.
Мальчики все еще толпятся у каната, а две старшие девочки теперь целуются с двумя парнями. Я вижу, что все мальчишки смотрят на Эмили.
Эмили смотрит мне прямо в глаза, а затем говорит достаточно громко, чтобы все услышали:
— Я покажу тебе, что мне не нужен отец, чтобы кататься на коньках!
А затем она движется прямо к заграждению. Я думал, что смогу пригрозить ей и посадить под замок, но не думал, что она настолько безрассудна, чтобы выйти на тонкий лед. Не колеблясь ни секунды, я ныряю под веревку и следую за ней.
Она опережает меня по меньшей мере на десять метров, и каждый следующий ее шаг превращает мою кровь в лед.
— Эмили! — кричу я. — Стой!
И тут до меня доходит. Я преследую ее. Я вонзаю свои коньки в лед, пока полностью не останавливаюсь.
Я слышу, как мальчишки ликуют у меня за спиной, но один разъяренный отцовский взгляд, брошенный мною на них через плечо, сразу же заставляет их замолчать.
— Вернись, — кричу я.
Эмили останавливается и поворачивается ко мне лицом. Боже, она слишком далеко. Мне остается только молиться, чтобы лед оказался не таким тонким, как предостерегают надписи на заграждении.
Эмили в панике оглядывается. Даже отсюда я могу сказать, что она запаниковала. Она даже не понимала, как далеко зашла.
— Возвращайся потихоньку, — говорю я. — Просто скользи сюда.
— Мне страшно, — тихо произносит она.
Я оглядываюсь через плечо еще на одно короткое мгновение. Я встречаюсь взглядом с Эштоном.
— Немедленно звони в полицию!
Этот чертов идиот, наверное, впервые в жизни делает то, что ему говорят. Он ищет свой телефон.
Я смотрю на Эмили, все еще боящуюся пошевелиться. Она просто смотрит на меня с безнадежным и умоляющим выражением лица.
Я сам не боюсь провалиться сквозь лед, но если я пойду за ней, то лишний вес будет худшим препятствием моей помощи ей на тонком льду. Самое безопасное для нее — вернуться самой. У нее, с весом в двадцать пять килограммов, намного больше шансов благополучно вернуться по тонкому льду, чем вместе со мной, с моим весом в сто кило.
— Помоги мне, — кричит она, все еще не двигаясь.
— Я слишком тяжелый, — говорю я. — Я могу сломать лед.
Бл*дь Почему я вынужден чувствовать себя таким чертовски беспомощным? Мне нужна каждая унция моей решимости, чтобы просто не пойти и не забрать ее. Она прошла по льду, не сломав его, и сможет вернуться обратно.
— Давай же, — говорю я. — Я буду здесь, просто...
Это происходит как в кошмарном сне. Как нечто такое, чего не должен видеть ни один отец. Это происходит в одно мгновение — и когда все заканчивается, я все еще не верю, что это произошло. Моя маленькая девочка просто исчезает. Озеро поглощает ее, а потом она исчезает. Ни взмахов руками, ни криков, ни единого звука. Она просто исчезла.
А потом я движусь. Я поспешил к ней еще до того, как осознал, что начал двигаться. Эмили под водой. Она умеет плавать, но не тогда, когда вода такая ледяная. Не тогда, когда не ней вся эта одежда, которая теперь набрала воду. Не с тяжелыми коньками.
Бл*дь. БЛ*ДЬ! Я срываю с себя куртку, пока спешу к ней. Когда я приближаюсь к дыре, в которую она упала, я ложусь на живот, распределяя свой вес по большей площади поверхности. Я скольжу в нескольких шагах от дыры, и каким-то образом она все еще держится. Каким-то образом не ломается. По крайней мере, пока. Я срываю с себя коньки и носки. Я снимаю рубашку, но на брюки и ремень времени нет. Нет времени для размышлений. Есть только время для действий.
Я ныряю в ледяную воду. Она высасывает из меня все дыхание. Все тепло и кровь исчезают в первые же несколько ударов сердца, и я чувствую, как в моей голове начинается обратный отсчет. Я не знаю, сколько у меня осталось секунд, но я точно знаю, что это всего лишь секунды. Дело не в том, что я не могу вынести холод, а в том, что я чувствую, как из меня ускользает жизнь. Мое тело отключится независимо от того, каким бы сильным я ни был, и неважно, как сильно я хочу вернуть Эмили.
Я плыву вниз. Мне кажется, что это совершенно неправильно — плыть глубже в эту холодную воду, плыть дальше от проруби во льду надо мной. По крайней мере, это озеро. Здесь нет течения. Эмили, скорее всего, ушла вертикально вниз, и я плыву прямо вниз. Вниз, вниз, пока...
Я чувствую, как моя рука натыкается на что-то. Это ткань. Я хватаюсь за то, что кажется мне конечностью. Мне все равно, что это рука или нога. Я просто хватаю и плыву обратно. Таймер в голове все тикает. Мои мышцы может просто свести судорогой, и я выйду из строя в любой момент. Все, что сейчас имеет значение, — это то, что я могу вытащить Эмили.
Я плыву все дальше и дальше вверх. Я вижу над собой
