силой.
Я стремительно подхожу к парню и плюхаюсь обратно на лавочку.
— Ты потрясающий, Егор. Удивительный, заботливый, интересный, — хочу вложить в свои слова как можно больше нежности и убедительности. — А нехорошо мне стало от ароматизатора. Слишком едкий запах и…
И тут Егор взрывается.
Я первый раз вижу его таким. Он вскакивает со скамьи и угрожающе возвышается надо мной. Его глаза полны ярости и агрессии.
— Так почему ты молчала? Там, в ресторане, молчала и терпела, в машине — терпела. Что, так сложно сказать? Зачем вы, женщины, патологически делаете из себя страдалицу и жертвенницу? — бросает на меня последний гневный взгляд и срывается с места.
Смотрю в след удаляющейся в ночи фигуре. Егор хлопает дверцей автомобиля и, взвизгнув шинами, уносится прочь.
В этот момент я ловлю себя на мысли, что не чувствую практически ничего: ни вины, ни страха, ни сожаления, ни обиды и даже ни стыда. Мне абсолютно все равно. Единственное, что мне сейчас хочется — тушеного мяса с гречкой, приготовленное мной утром!
И томатного сока.
Точно! Томатный сок!
28. Агата
Я не знаю, что со мной происходит, но у меня, кажется, появились проблемы.
Со здоровьем.
Сегодня я не выдержала и записалась к гастроэнтерологу.
На среду.
Надеюсь, доживу.
С того самого вечера, когда меня стошнило прямо у подъезда, прошла целая неделя, но плохо мне до сих пор.
Оказалось, дело-то вовсе не в приторной пахучке, как я считала, а в чем-то другом. Возможно, мой организм пребывает в шоке от потребляемой мною пищи, к которой не привык, потому что я ем то, что готовлю сама.
Не знаю.
Но меня периодически тошнит. И тошнит как-то странно. Я могу целый день ничего не есть, а стоит посмотреть, например, на мною обожаемые финики, так меня выкручивает с такой силой, что кровь из носа начинает течь.
А еще я подсела на томатный сок: пью его взахлеб, наслаждаясь и получая поистине великое удовольствие. Хотя раньше не замечала за собой такого пристрастия. А потом меня тошнит… этим томатным соком. А через час я снова его хочу. И пью…
Такие дела.
Подозреваю, что у меня обострился мой хронический панкреатит, но дело в том, что привычные лекарства, которые мне всегда помогали, сейчас не справляются.
Поэтому в среду я иду к гастроэнтерологу сдаваться!
И хоть я и стараюсь держаться молодцом, но на самом деле мне страшно. Моя бабушка умерла от злокачественной опухоли в печени, у моего папы — хронический холецистит, а у меня — панкреатит. Я с самого детства мучаюсь периодическими приступами воспаления поджелудочной железы. Так что проблемы с пищеварительной системой у нас в роду.
— Представляете, Агата? — переключает на себя мое обеспокоенное негативными мыслями внимание клиентка, — он весь такой роскошный, с букетом потрясающих роз, встает посреди зала на одно колено и предлагает выйти за него замуж.
Женщине, которой сейчас я делаю свадебный макияж, глубоко за пятьдесят. И она — невеста. Сегодня у нее свадьба, она первый раз выходит замуж и светится так, что я ограничиваю себя в количестве нанесения хайлайтера на ее лицо, потому что оно и без того излучает свет и неподдельное сияние!
— Как мило, — сипло гундошу, потому что нос заложило, а из глаз самовольно катятся слезы.
Я не склонна к эмпатии, но этот милый и невероятный рассказ моей клиентки просто напрочь расшатал мою и так нестабильную душевную константу.
И когда я успела стать такой ранимой и сентиментальной?
Реву и реву…
Навожу в студии порядок, складываю косметические принадлежности на обработку и планирую выложить фото сегодняшней невесты в профиль соцсетей, как дисплей моего телефона разряжает студийную тишину.
Не скажу, что неожиданно, но из-за плохого самочувствия в последние дни мои мысли были посвящены совершенно другому. Я ожидала, что после произошедшего в ресторане Игнатов возникнет в поле действия моего радара уже на следующий день, но, как не странно, бывший муж, нагадив, ушел в подполье.
Я запретила себе мысленно возвращаться в тот вечер и прокручивать в голове каждое леоновское слово. Потому что его гнусное поведение и нелицеприятные слова уж больно напоминают банальную ревность, и если я в это поверю, то определенно усложню себе существование, и без того неопределенное и зыбкое.
Егор несколько раз присылал сообщения, интересовался моим самочувствием, но я подозреваю, что делал он это ради уважения, просто он так воспитан.
Сейчас Егор в Лондоне, мне об этом сказала Яна.
Жалею ли я?
Больше да, чем нет…
Жалею о наших увлекательных разговорах, скучаю по его рассказам и шуткам, грущу о потерянном друге. Сейчас я отчетливо понимаю, что больше, чем дружбу я бы не смогла ему предложить.
Потому что не готова…
Всё было хорошо, приятно, волнительно, трепетно, но сердце не отзывалось…
Я переживу.
И он переживет.
Разглядываю экран и не тороплюсь брать трубку.
Не хочу.
Голос его слышать не хочу… потому что… обиделась…
Телефон надрывно орет, сбрасываю вызов и ставлю режим «без звука».
Кладу в сторону, но так, чтобы видеть.
Леон еще пару раз пытается вызвонить меня, а потом на экране подсвечивается входящее сообщение.
От него.
С любопытством хватаю телефон и читаю:
Игнатов: Сашка рожает
Ох…
Я даже не успеваю прочувствовать эти два слова, как пулей вылетаю из студии, на ходу набирая Игнатова.
— Неужели!? — саркастично отвечает Леон, — а я думаю, что должно случиться, чтобы ты взяла трубку.
Не собираюсь вести с ним этот бесполезный диалог, когда моя лучшая подруга рожает!
— Выезжаю, — коротко констатирую я.
— Я уже здесь. Сдерживаю Макса, — хохотнув, произносит Игнатов, — он уже успел послать врача и переругаться с половиной персонала.
Закатываю глаза.
Вот совсем не удивлена!
Бедная
