— Не неси чушь. Он, наверное…
В эту секунду один из преподавателей, исполняющий обязанности судьи, крепкий смуглый мужчина, которого звали профессор Фокстри, появился перед ними в парке длиной до лодыжек. Студенты как-то подсознательно его уважали, может быть, потому, что у него было хорошее чувство юмора, а также высокий рост и индейское происхождение.
— Что за задержка?
— У нас не хватает игрока, сэр, — ответила ему Джэнет. — Джош Хоберман пропал без вести.
— И что? — сказал профессор Фокстри, решительно скрестив руки на груди. На кончике его длинного носа висела капля. — Давайте покончим с этим убожеством побыстрее, я бы хотел вернуться в комнату отдыха к обеду. Сколько вас тут?
— Четверо, сэр.
— Этого будет достаточно.
— Вообще-то, трое, — произнёс Квентин. — Извините, сэр, но я должен найти Джоша. Он должен быть здесь.
Не дожидаясь ответа, он побежал по направлению к Дому, засунув руки в карманы и натянув воротник до ушей, чтобы защититься от холода.
— Да ладно тебе, Кью! — услышал он возглас Джэнет. А потом, когда стало понятно, что Квентин не шутит, он услышал их отчётливое: «Чёрт».
Квентин не знал, злиться ли на Джоша или волноваться за него, поэтому он был зол и встревожен одновременно. Фокстри был прав: игра не была так уж важна. «Наверное, этот козёл просто проспал,» — подумал Квентин, оказавшись на середине твёрдого, промёрзшего дёрна Моря. По крайней мере, его согреет жир. В виде этого жирного придурка.
Но Джоша не было в постели. Его комната была водоворотом из книг, бумаги и одежды; некоторые из его вещей парили в воздухе. Квентин пошел искать дальше, на застеклённую террасу, но там был только старый профессор Бжезински, эксперт в области зельеварения, сидевший около окна с закрытыми глазами, окутанный солнечным светом; его белая борода ниспадала на покрытый пятнами старый передник. В одно из окон билась гигантская муха. Казалось, профессор спал, однако он неожиданно заговорил, когда Квентин уже собрался было выйти из комнаты.
— Ищешь кого-то?
Квентин остановился.
— Да, сэр. Джоша Хобермана. Он опаздывает на матч.
— Хоберман. Тот толстяк.
Старик помахал Квентину своей бледной рукой с проступающими синими венами и вытащил из передника цветной карандаш и кусочек разлинованной бумаги. Быстрыми, уверенными штрихами профессор Бжезински нарисовал схему Брейкбиллс. Он пробормотал какие-то слова на французском и добавил на карту знак, похожий на розу ветров.
Он показал её Квентину.
— Что ты здесь видишь?
Квентин ожидал каких-то волшебных спецэффектов, но ничего подобного не произошло. На уголке листа было пятно от пролитого кофе.
— Ничего особенного, сэр.
— Правда? — старик принялся изучать карту, он выглядел озадаченным. Он пах, как богатый озоном, разряженный воздух, как будто его недавно ударила молния. — На самом деле, это очень хорошее заклинание поиска. Посмотри ещё раз.
— Я ничего не вижу.
— Хорошо. А где на территории школы не работает даже очень хорошее заклинание поиска?
— Без понятия, — сказал Квентин. Признание своей некомпетентности было самым простым способом получить информацию от любого профессора в Брэйкбиллс.
— Поищи в библиотеке, — сказал профессор Бжезински, снова закрывая глаза, как престарелый морж, устроившийся на залитом солнцем камне. — Там настолько часто применялось заклинание поиска, что уже невозможно ничего, чёрт побери, найти.
Кветин не часто бывал в библиотеке Брейкбиллс. Почти никто там не бывал по своей воле. На протяжении многих веков студенты так усиленно использовали заклинания поиска, чтобы найти нужные книги, и заклинания сокрытия, чтобы скрыть эти самые книги от своих соперников, что вся территория библиотеки стала невосприимчивой для магии, как палимпсест[3], на котором писали столько раз, что уже ничего не разобрать.
Всё стало ещё хуже, когда некоторые книги начали менять свои места. В девятнадцатом веке в Брейкбиллс работал библиотекарь с очень живым и романтичным воображением, который придумал передвижную библиотеку, в которой книги, как птицы, перелетали с полки на полку, неожиданно меняя своё место в ответ на заклинания поиска. Говорят, что на протяжении нескольких месяцев после этого нововведения в библиотеке царил хаос. На стене за абонементным столом сохранилась посвящённая этим событиям фреска, на которой изображены гигантские атласы, парящие над библиотекой, словно кондоры.
Эта система оказалась совершенно неэффективной. Один только износ корешков обходился школе слишком дорого, а сами книги были ужасно непослушными. По представлениям библиотекаря, можно было призвать определённую книгу, просто прокричав её шифр, однако в действительности книги были слишком упрямыми, а некоторые из них и вовсе довольно хищными. Библиотекарь был быстро смещён с должности, а его преемник снова начал приручать книги, но даже после этого остались экземпляры, в частности, по истории и архитектуре Швейцарии 300-1399 гг., которые упрямо летали под потолком. Иногда с непередаваемым шумом, который может издавать только бумага, взлетала и целая подкатегория отдельной подкатегории, уже давно считавшаяся спокойной.
Таким образом, библиотека была, в основном, пуста, и потому было несложно со второго этажа обнаружить Джоша сидящим в нише за небольшим квадратным столом напротив высокого, бледного, худощавого человека с точёными скулами и усами, похожими на карандаши. Мужчина был одет в чёрный костюм, который был немного ему велик. Он выглядел, как гробовщик.
Квентин узнал этого худого мужчину: он торговал волшебным антиквариатом и один или два раза в год появлялся в Брейкбиллс в своём деревянном вагончике, забитом причудливой коллекцией талисманов, амулетов и реликвий. Никому он особо не нравился, но студенты терпели его, может быть, только потому, что он был сам по себе забавным и раздражал преподавательский состав, который всегда был на грани того, чтобы навсегда запретить ему приезжать. Сам он не был волшебником и не мог отличить что-то стоящее от хлама, но к самому себе и своей коллекции он относился чрезвычайно серьёзно. Звали его Ловлэди.
Он снова появился вскоре после инцидента со Зверем, и некоторые из студентов помладше купили амулеты, чтобы защитить себя в случае повторного нападения. Но Джош не верил в это. Или, по крайней мере, так думал Квентин.
— Привет, — сказал Квентин, но когда он начал приближаться к сидящим за столом, он ударился лбом о твёрдый невидимый барьер.
Что бы это ни было, оно было холодным и проскрипело, как чистое стекло. Оно было ещё и звуконепроницаемо: Квентин видел, как двигались губы говорящих, но в нише было тихо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
