дверь бабища. - Ворота за собой прикройте уже, что ль...
Она тут же разворачивается и топает в дом, оставляя за собой неприятный шлейф застарелого пота. На каждом шагу под ее ужасным цветастым халатом колыхаются мощные ягодицы, делающие ее похожей на азиатского борца сумо. Я машинально смотрю на них, недоумевая, как такой солидный мужик, как папаша моего мужа, мог польститься на подобную женщину. Настолько габаритную и, что еще хуже, жутко неопрятную. Разве что, напился совсем уж в стельку. Не зря же говорят, что пьяным глазам мужика все женщины кажутся красотками.
В пахнущих плесенью сенях явно не хватает освещения. Я щурюсь, вглядываясь в ступеньки под ногами и всё равно спотыкаюсь.
- Ой.
Сильные ладони мягко придерживают меня, словно котенка. Хотя по весу я скорее похожу на небольшого бегемота.
- Не торопись, - теплое дыхание Плохишева касается моей щеки. - Держись за меня.
Чуть покраснев, я всё-таки его не отталкиваю и послушно цепляюсь за его локоть. Безопасность важнее. Так и входим вместе, рука об руку, в сумрачную комнату. Кажется, только она одна тут для жилья и предназначена - и кухня, и зал, и спальня, три в одном. Криво отгороженные друг от друга шкафом и парой шторок. За кухонным столом сидит маленькая девочка и бросает старому облезлому коту куски вареной картошки прямо на пол. Тот жадно пожирает их один за другим, почти не жуя.
- Ирка, бестолочь! - рявкает бабища. - Ты чего опять еду впустую переводишь, э?! - потом замахивается ногой на замершего кота. - А ну брысь отсюда, тварюга! Иди мышей лови!
Несмотря на потрепанный вид, кот ловко уворачивается от пинка и прошмыгивает под моими ногами в сени с куском картохи в зубах. Я молча прикрываю за ним дверь. Ну понятно. Видимо, малышка решила угостить живность за спиной жадной мамаши, пользуясь ее временным отсутствием. Но свою неудачу и выговор она принимает прямо-таки с философским спокойствием, даже не корчит обиженную рожицу, как это часто делают обычные дети. Привыкла, наверное.
- Привет, Ира, - вдруг здоровается с ней Плохишев, глядя на нее как-то странно.
- Здласте, дяденька, - равнодушно отзывается девочка, переводя на меня взгляд. И тут же ее безразличие сменяет вспышка любопытства. - Ой, а я тебя помню! Ты около нашего дома на блёвнышке сидела, только пузо не такое большое было. От него нагуляла?.. - она без малейшего стеснения кивает на Плохишева.
Вместо того, чтобы проигнорировать неуместный вопрос, тот оглядывается на меня с хитрой усмешкой и даже нахально изгибает бровь. Мол, да-да, мне тоже очень интересно, как ты ответишь. Вот же придурок... никак не успокоится с того момента, как обвинил меня в беременности от Зорина! Правда, я никак не ожидала, что он вдруг на полном серьезе заявит потом, что готов принять меня даже с чужим младенцем. И теперь я понятия не имею, как на это реагировать. С одной стороны лестно - это как оказаться вдруг в роли “непогрешимой жены Цезаря”, - а с другой стороны... странно...
- Тэкс, - влезает в наши переглядки мощная мамаша Иры, усевшись за стол и хозяйски навалившись на него локтями, - бабки принес? В этом месяце двойную сумму гони, а то ко мне уже желающие понюхать ваше грязное бельишко подвалили на днях. Большие деньги предлагают!
“Оглымов в своем репертуаре..." - мелькает у меня насмешливая мысль.
Неудивительно, что Плохишев-старший так всполошился со срочным решением проблемы. Потому что без кардинального пересмотра старых договоренностей тут никак не обойтись. Эта жирная женщина уже просекла свою выгоду и уже вознамерилась доить своего случайного любовника по двойному тарифу до конца его карьеры.
Плохишев снова хмурится, уставившись на маленькую девочку.
- Не торопитесь. У меня есть более удобный вариант для нас всех. Ира... выйди пока, погуляй, нам с твоей мамой надо обсудить кое-что важное.
- Это про меня? - уточняет она, облизывая ложку.
- ...Да, - неохотно признает Плохишев.
- Тогда никуда не пойду. Меня низя без меня обсудить.
Все мы - трое взрослых, - смотрим на этого невозмутимого ребёнка с одинаково сложными выражениями лиц. Не знаю, как другие, но лично я испытываю чувство беспомощного восхищения перед такой несокрушимой детской логикой. Потому что, действительно, кто в своем уме мог бы возразить такому железному доводу, как “Меня нельзя без меня обсудить”?
- Хватит молоть чушь! - оживает наконец ее мать, покрываясь уродливыми красными пятнами досады. - Сказано тебе, не возникай и ...
- Пусть остается, - вдруг обрубает ее грубый окрик Плохишев. - Ира, ты дело говоришь. Признаю, у тебя есть право голоса в обсуждении твоего будущего.
На круглом личике этой маленькой, но слишком серьезной девочки впервые показывается проблеск настоящей заинтересованности в чужом госте, неожиданно поддержавшем ее мнение. С приятным удивлением она тщательно оглядывает Плохишева с ног до головы и, видимо, мысленно тут же зачисляет его в категорию тех, с кем “выгодно дружить”.
- Тогда ладно, обсудяйте, - разрешает она таким важным благосклонным тоном, что ее мать-грубиянку от раздражения аж перекашивает. И явно только присутствие посторонних удерживает ее от порыва отвесить дочке подзатыльник.
- Ты..!
- Основное предложение Евгения Павловича, - не обращая на гневный возглас внимания, начинает Плохишев. - Мы подписываем юридически заверенный договор, и взамен на переезд в другую область без права возвращения вам единоразово выплачивается денежная компенсация в отечественной валюте...
- Это сколько будет в цифрах? - оживленно перебивает его бабища.
Плохишев молча достает телефон и набирает на экране семизначную сумму. Расширившиеся глаза собеседницы загораются жадностью.
- По рукам, по рукам! - торопливо кивает она.
Плохишев смотрит на нее безо всякого выражения, но каким-то шестым чувством я улавливаю его брезгливое отвращение. Зато когда он переводит взгляд на маленькую Иру, на его губах появляется легкая улыбка.
- Хочешь услышать второе предложение, от меня лично? - спрашивает он ее.
Девочка морщит лоб, подсознательно косясь на замершую мать, чтобы проверить ее реакцию. И в конце концов на всякий случай интересуется:
- А койпенсация там тоже будет?
- Будет, будет.
- Тогда хочу.
- Твоя мама должна будет отказаться от родительских прав и уехать далеко-далеко. А ты станешь моей дочкой и поселишься в большом красивом доме.
Тонкие детские бровки Иры от удивления изгибаются в два высоких “домика”.
- А куда тогда денем сталого козёла? - лепечет она, уставившись на Плохишева красивыми круглыми глазами, удивительно напоминающими его собственные.
