Я замедлил шаг и заставил себя остановиться. Меня остановила не мысль о свободе после столь долгого перерыва. Меня остановил свет. Яма ведет в каменный туннель, который, в свою очередь, ведет к яме, вырытой в земле, с деревянными ступеньками по бокам и гигантским журавлем наверху. Последние несколько ступенек туннеля были такими яркими, что я поймал себя на том, что щурюсь от света и едва могу что-либо разглядеть. Это напугало меня. Смерть заметила, что я остановился. Она повернулась ко мне и поманила к себе. Она стояла на свету, и солнце отражалось от ее золотых пластинок. Я стоял в темноте, окутанный тенью Ямы, и Яма манила меня к себе. Я чувствовал притяжение, которому не мог сопротивляться. Мои ноги двигались сами по себе. И тогда она взяла меня за руку. Я ожидал, что у Смерти рука будет холодная, как лед, может быть, даже липкая. Но это было не так. Ее рука была теплой, кожа — грубой от мозолей, а хватка — крепкой. Она не вытащила меня из Ямы, а вывела наружу. И я пошел добровольно.
Я пишу эту заметку, сидя в таверне. Я чистый, вымытый, побритый и одетый в новую одежду. Это не военная форма, которую заставил меня надеть управляющий, когда посылал за Эской, но это намного лучше, чем лохмотья струпа. Крепкие кожаные штаны для верховой езды с символом на груди. Символом смерти. Лурса и Локар врезаются друг в друга, и десять видов оружия падают с неба. Я не знаю, делает ли это меня ее слугой или пленником. Не думаю, что мне есть до этого дело. Я никогда еще никому не был так благодарен.
Я знаю, что ее зовут не Смерть, но я знаю, чьей смерти она ищет, и я намерен ей помочь. Я сделаю все, чтобы остаться на свободе.
Глава 19
Мы тратили деньги с безумной энергией. Мы купили себе новую одежду, выбросив поношенные тряпки и обноски, украденные с трупов убитых мной людей. Честно говоря, я так давно не мылась и не надевала свежую одежду, что, кажется, забыла, как выгляжу под всем этим. Я посмотрела на себя в зеркало и с трудом узнала женщину, смотревшую на меня из зеркала. Я была старше, чем помнила, с обветренной кожей. Шрам, который оставил мне Приг, выделялся на моей левой щеке, гордый и уродливый. Я ненавижу этот шрам, но все же ношу его с гордостью. Он постоянно напоминает о том, какой беспомощной я себя чувствовала, и о том, что сбежала из Ямы. Мне говорили, что я могла бы замаскировать его с помощью пудры и определенных масел, и я бы солгала, если бы сказала, что не думала об этом. Но правда в том, что я никогда этого не сделаю. Шрамы — свидетельства прожитой жизни, трудностей, которые изменили нас, но не убили. Я ношу свои шрамы с гордостью, и у меня их много.
Мне пришлось постричься, чтобы мои волосы не были такими дикими и непослушными. Цирюльник, мужчина-пахт, который владел ножницами с бо́льшим мастерством, чем я когда-либо мечом, коротко подстриг их и сказал, что им нужно отрасти заново. Он также строго-настрого приказал мне мыть их чаще, чем никогда. Я купила платье и была этому очень рада. Мне всегда нравилось носить платья, хотя в моей жизни редко выпадала такая возможность. Они всегда давали мне ощущение свободы, и, признаюсь, я немного тщеславна; в платье я могу выглядеть довольно привлекательно. В Ро'шане я купила два платья. Первое было сшито из голубого шелка, такого же цвета, как мои глаза. Оно было красивым, но мне не подходило. Оно никогда мне не подходило. Я думаю, что купила его для женщины, которой я никогда не была. Второе платье, которое я купила, было более серым и предназначалось для повседневного ношения и постоянной подгонки под фигуру женщины с увеличивающимися размерами. И мне казалось, что я увеличиваюсь в размерах каждый день.
Вскоре я уже не могла скрывать свою беременность и быстро обнаружила, что это изменило отношение людей ко мне. Некоторые относились ко мне как к хрупкому цветку, в то время как другие держались на расстоянии, как будто я была диким животным, способным укусить. Я не возражала против этого со стороны людей, которых я не знала, жителей Ро'шана, но и мои друзья начали относиться ко мне по-другому.
Хардт отказался продолжать тренировать меня, и как раз тогда, когда я почувствовала, что начинаю добиваться прогресса. Я была зла на него за это. Я наблюдала, как он почти два месяца обдумывал этот вопрос, прежде чем, наконец, набрался смелости и спросил меня, не Изен ли зачал ребенка в моем животе. Он уже знал ответ, но хотел услышать его от меня. Я думаю, Хардт был счастлив, зная, что Изен оставил после себя что-то, кроме плохих воспоминаний. После этого он старался делать для меня все, как будто я была каким-то инвалидом. Не раз я подумывала о том, чтобы проглотить свой Источник кинемантии, просто чтобы оттолкнуть этого человека, но я бы не стала рисковать тем, что магия может сделать с моим ребенком. Конечно, Сссеракис все еще был у меня внутри, обвивался вокруг моего разума и души, и это вселяло в меня достаточно страха, чтобы поддерживать ужас хорошо накормленным. Я могла только надеяться, что он не вызовет такой же страх у моего ребенка. Это работа матерей — защищать и воспитывать детей, которых они вынашивают, а я не смогла сделать даже этого.
Тамура стал вести себя со мной еще более странно, хотя и не так сильно выводил из себя, как Хардт. Я обнаружила, что беременность по-разному влияет на женщин, и меня от нее клонит в сон в неурочное время суток. Обычно я не из тех, кто дремлет, но, честно говоря, во время вынашивания моего первого ребенка мне порой было трудно не заснуть. Несколько раз, просыпаясь, я заставала Тамуру, который шептал какую-то историю моему раздутому животу. Признаюсь, когда это случилось в первый раз, я была смущена и зла, и мне потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться. Несмотря на мой гнев, Тамура только рассмеялся и ушел, пообещав моему будущему ребенку, что он закончит рассказ позже. Успокоившись, я поняла, что в этом нет ничего плохого. Тамура — сумасшедший старик, который едва помнит вчерашний день, но иногда кажется, что он знает все истории, когда-либо рассказанные, и рассказывает их хорошо,
