удивительной проницательностью! Сразу видно, что вы – племянница Лемоса.
Аурелия, стоявшая впереди, резко обернулась, подобно змее, которая поворачивает голову на того, кого только что ужалила в ступню. Оскорбленное самолюбие отразилось на ее лице; она смотрела на мужа, точно властная царица, и ему пришлось раскаяться в своих словах.
– Простите меня! – сказал он мягким тоном. – Ваша ирония иногда слишком жестока!
Аурелия не ответила. Быстрыми шагами она направилась к дому, войдя в который уединилась в своем будуаре.
Это был первый раз, когда она вернулась из сада не под руку с мужем.
VI
Светила волшебная яркая луна.
Сидя в одном из кресел, поставленных вдоль мраморной дорожки, рядом с которой росли пышные деревья, Сейшас разговаривал с доной Фирминой, расположившейся рядом с ним.
Справа от мужа была Аурелия, сидевшая в невысоком удобном кресле с пологой спинкой, в котором она, погрузившись в раздумья, отдыхала телом и душой.
После вечера, когда между супругами произошел разговор, начавшийся с обсуждения туалетного стола Сейшаса, отношения между двумя узниками брака изменились.
Казалось, в тот вечер они выплеснули друг на друга все раздражение и всю неприязнь, накопившиеся за первый месяц супружества, и начиная со следующего дня больше не вкладывали в свои слова и жесты прежней иронии, острой и ядовитой, как жало осы.
Они реже говорили о себе, чаще беседовали на отвлеченные темы или обменивались малозначительными фразами. Порой на некоторое время они даже забывали о том, что по воле злого рока навеки обречены быть вместе и страдать, терзая друг другу душу.
Теперь Сейшас рассказывал доне Фирмине о прекрасной поэме Байрона «Паризина»[41], речь о которой зашла после того, как ранее в тот вечер Аурелия сыграла отрывок из одноименной оперы.
От поэмы Сейшас перешел к ее автору. Фернандо тосковал по тем временам, когда возвышенная поэзия рождала в нем светлые мечты. Тогда, подобно бабочке, которая, пережив холодную ночь, раскрывает крылья с первыми лучами солнца, просыпалось его воображение, разбуженное чувственными строками.
Рассуждая о Байроне, Сейшас обращался не к доне Фирмине, которая, вероятно, его не понимала, и даже не к Аурелии, которая точно его не слушала. Он говорил для самого себя, желая излить свою душу, и нуждался в присутствии слушателей лишь для того, чтобы начать монолог.
Затем он продекламировал несколько стихов английского лорда в своем переводе; и это были настоящие шедевры поэзии, которая приобретала еще больше изящества и красоты, когда звучала на мелодичном португальском языке, из уст Сейшаса, который, точно трубадур, вкладывал в слова все свое сердце.
Аурелия поддалась очарованию бразильского вечера, который окутывал сумраком небо, подобно тому как мечтания охватывали ее душу.
Она скрывалась в густой тени, словно опасаясь, что если лунный свет упадет ей на лицо, то в ее глазах можно будет прочесть ее потаенные мысли. Оттуда, из темноты, она смотрела на деревья и постройки, которые купались в мягком сиянии луны.
Однако иногда Аурелия медленно и осторожно наклоняла голову так, чтобы поток лунного света, проходивший между двумя листьями пальмы и скользивший по стене, освещал ее лицо, и тогда оно озарялось чистым сиянием.
На мгновение она замирала, поглощая этот свет глазами и приоткрывая губы словно для того, чтобы напиться им. Затем, насытившись светом, она возвращалась в тень, и подобно тому, как бутоны дерева распускаются на солнце, ее мечты оживали от сияния ночи.
Легкий ветер колыхал благоуханные метелки резеды, аромат которых, как и лунный свет, зачаровывал Аурелию, и ей казалось, что проникновенный голос Сейшаса, который она слышит, не принадлежит ее мужу, а живет в ее мечтах.
Желая насладиться звуками этого голоса, она облокотилась на ручку кресла, и ее голова томно склонилась на плечо Сейшаса.
– Одна из самых красивых поэм Байрона – «Корсар», – сказал он.
– Прочтите, – голосом сильфиды шепнула девушка ему на ухо.
Фернандо не мог устоять перед чарами этого нежного голоса. Почувствовав тяжесть прекрасной головы Аурелии на своем плече, он позабыл о том, кто он и где находится; он был околдован, словно фея коснулась его волшебной палочкой.
Полные чувства слова, срывавшиеся с его губ, были вдохновенны, восторженны и прекрасны. Вместо того чтобы прочесть поэму английского лорда, он сочинил свою собственную на ту же тему, и всякий, кто услышал бы ее, нашел бы это подражание более ярким и возвышенным, чем оригинал. В стихах Сейшаса трепетала живая душа, в то время как поэма Байрона была отблеском таланта ушедшего гения.
– Вам стоит сделать полный перевод этой поэмы. Она так прекрасна! – сказала Сейшасу дона Фирмина.
– На это у меня нет ни времени, ни желания, – ответил Фернандо. – Теперь я просто конторский служащий, и не более того.
Аурелия стремительно подняла голову, отпрянув от мужа.
– Вы правы; не нужно переводить Байрона. Это поэт противоречий, скептик, понять которого способны лишь те, чье сердце тоже поражено этим ужасным недугом. Для нас, людей счастливых, Байрон – всего лишь мечтатель.
Произнеся эти слова с сардоническим смехом, Аурелия встала и сошла с дорожки. Когда она проходила по мелкому песку, серебрившемуся от лунного света, ее охватила дрожь. Прекрасное нежное сияние луны, в которое она несколько мгновений назад погружалась с таким наслаждением, теперь показалось ей ледяным.
Быстрыми шагами она направилась к дому и разместилась в зале, которую освещал приглушенный свет двух газовых рожков. Аурелия сама распорядилась зажечь только их, чтобы другой искусственный свет не нарушал красоты ночного сияния. Теперь она зазвонила в колокольчик и, когда слуга появился перед ней, велела сделать ровно противоположное. Свет зажженных газовых люстр потоками разлился по зале, вытесняя белоснежное сияние луны.
– Вы решили провести в саду всю ночь? – спросила Аурелия, обращаясь к Сейшасу и доне Фирмине, вошедшим в залу.
– Мы любовались луной, – ответила дона Фирмина.
– Да, есть те, кому нравятся лунные ночи! Но я их просто не выношу. Душа тонет в голубом море света, подобно несчастному, который, потерпев кораблекрушение, борется с волнами океана. Никакое небо и никакие долины не заменят мне уюта прекрасных вечеров, проведенных в зале, полной света и тепла, которые пробуждают в нас жизнь. Здесь мы не рискуем утонуть в собственных мыслях.
– Разве что задохнутся от их отсутствия! – заметил Сейшас.
– Отнюдь.
Аурелия села за стол, украшенный мозаикой, повернувшись спиной к саду, чтобы не видеть прекрасной ночи, которая вдруг стала ей неприятна. Однако, заметив, что в зеркале перед ней отражается не только мерцание хрусталя, но и часть сада, в котором и лилии, и кактусы были подсвечены серебряным сиянием луны, Аурелия, не желая видеть этого наброска великолепного ночного пейзажа, вновь позвала слугу и приказала ему закрыть окно.
На столе стояла коробка с играми, откуда Аурелия достала колоду карт.
– Давайте сыграем? – предложила она к мужу.
Тот занял место напротив Аурелии, которая передала ему колоду и взяла еще одну из коробки.
– Экарте[42]? – спросила она.
Сейшас жестом выразил согласие или повиновение. Перетасовав карты, он стал сдавать, поскольку начинать игру выпало ему.
– Ставлю десять мильрейсов в каждой партии! – сказала Аурелия, звоня в колокольчик. – Луиза, принеси-ка мне кошелек. Продолжим!
– Простите, – возразил Сейшас вполголоса, – на деньги я не играю.
– Почему же?
– Мне не нравится.
– Боитесь проиграть?
– И это тоже.
– Я одолжу вам сколько нужно.
– Дурную привычку тратить чужое я тоже оставил в прошлом, – с улыбкой ответил Сейшас, подчеркивая каждое слово. – С тех пор как я разбогател, я трачу лишь то, что принадлежит мне.
– Неужели вы откажете мне в любезности? – спросила Аурелия тоже с улыбкой. – Прошу вас, станьте игроком и расточителем всего на один вечер, исполните мой каприз.
Служанка принесла Аурелии кошелек, и та, достав из него монету достоинством в один фунт, положила ее на стол.
– Какой соблазн, не так ли?
– Это просто мелочь! – ответил
