корабль медленно погружался в воду, а этот француз так и висел, беспомощно раскинув руки. Я почему-то его запомнил. Казалось, что он смотрит на нас, хотя ни на кого он не смотрел. Знаете, как иногда кажется, что мёртвые смотрят… Обломки «Изабель» догорали, а море было такое чистое, спокойное, сине-зелёное.
– Если ты не убьёшь, тебя убьют, – тихо сказал мне Франческо, когда всё стихло. – Не французы – так свои же убьют потом… Знаешь, Серджо, я хочу домой. Ну её совсем, эту службу. Не могу я к ней привыкнуть. – Франческо потряс головой. – Слушай, у тебя в ушах не звенит?
Ещё бы не звенело в ушах. Когда все орудия борта дают залп, тебя словно пробивает насквозь, такой получается грохот. Корабль содрогается от киля до клотика. Особенно гремят выстрелы на закрытой пушечной палубе – наверху, может, было бы полегче… Я тоже от этих пушек немного оглох.
Я пошёл поглядеть, как там Адам, – за день мальчишке досталось столько, что не каждому взрослому по силам. Но Адама нигде не было видно. И среди погибших его не оказалось. Я долго искал его по всему кораблю и наконец обнаружил в укромном уголке за снастями. Адам забился туда и сидел, уткнувшись лицом в острые коленки.
– Адам! – позвал я. – Ты чего?
Хотя я прекрасно понимал, что с ним творится. Со мной было то же самое, когда я увидел мёртвым своего брата Фабиано. Правда, мне тогда не надо было бегать со всех ног, подносить пушкарям порох, и мне никто не грозил расстрелом за трусость… Адам посмотрел на меня красными глазами, хотел что-то сказать, но у него задрожал подбородок, и он замолчал. Я тряхнул его за плечи.
– Не говори никому, что я здесь, – наконец выдохнул он. – Я… я прыгну за борт, как только стемнеет… – Он не смог больше говорить, отвернулся и стал тереть глаза грязными кулаками.
Я сел рядом с ним и сказал нарочито равнодушно:
– Вот ещё что выдумал. Зачем это тебе?
– Я не смогу тут… Ненавижу этот корабль!
– Ну, так дела не делаются. Смотри сам: прыгнешь в море, утонешь – или тебя съедят акулы… Потом попадёшь в ад – все самоубийцы попадают в ад. А оттуда-то уже не сбежишь. Выходит, что и отсюда сбегать нет смысла.
Он помотал головой:
– А здесь разве не ад?
– Здесь он не навсегда… Знаешь, Адам, я был почти как ты, когда погиб мой старший брат.
– Отчего он погиб?
– Берберские пираты убили. Пуля попала прямо в сердце. Никогда не забуду, как он лежал с дырой в груди.
– Я тоже никогда не забуду то, что было сегодня, – сказал он тихо. – Ты видел, что стало с Харди?
– Видел, – вздохнул я. – Ты сам не старайся забыть. Море поможет.
– Что, правда? Мне все говорят, что море помогает…
– Правда.
Он помедлил немного и признался:
– Наверно, я трус… Харди вот никогда не трусил… а я испугался больше всех… Хотел спрятаться – часовой меня чуть не застрелил… Хорошо тебе – ты ничего не боишься…
Я невесело усмехнулся:
– Это я-то не боюсь?
– Но по тебе этого не видно.
– Все боятся, уж поверь. Вылезай-ка отсюда, тебе надо поесть и отоспаться. Завтра трудный день, проклятые французы могут дать нам сдачи.
Он вылез и спросил спокойно, словно это его не касалось:
– Что, будет хуже, чем сегодня?
– А кто его знает. Увидим.
– Как ты думаешь, Харди уже в раю?
– Наверняка.
– Значит, ему лучше, чем мне, – задумчиво сказал он и вздохнул. – Выходит, всё справедливо. Он был смелый, а я трус.
– Все бы такими трусами были, – проворчал я.
– Но я тоже стану смелым, обещаю!
– Только в рай не спеши, хорошо?
Адам грустно улыбнулся и кивнул. Я подумал, что у него это пройдёт, когда он отдохнёт и придёт в себя, но на всякий случай решил за ним присматривать. Жалко парня, он вылитый мой братишка Антонио. Как его занесло в море? Неужто родители отпустили? Или он сирота?
Адам правильно сравнил нашу жизнь с адом, и дело тут было не только в войне – жара стояла такая, что казалось, ещё чуть-чуть, и океан закипит. Самое настоящее адское пекло. Оно и немудрено – мы же находились почти на экваторе. Ветер не освежал, и даже в трюмах было не спастись от влажного зноя. Днём солнце стояло почти отвесно над головой, а раскалённая палуба жгла ноги. Натянутые тенты мало спасали. Пресной водой мы запаслись на островах совсем недавно, но она уже потемнела, и в ней завелись какие-то дрянные личинки. И такую приходилось пить – куда деваться-то? В такую погоду хочется одного: лечь куда-нибудь в тенёк, закрыть глаза и не шевелиться. Но из-за этой стычки с французами нам всем только прибавилось работы – надо было скорей хоронить убитых и прибирать корабль, отмывать с него кровь. В такую жару медлить нельзя, и так дышать нечем. Не спрашивайте, как у нас хватало сил заниматься всем этим после боя – я и сам не знаю. В те дни нам с Франческо казалось, что мы устали на всю оставшуюся жизнь.
Но больше всего работы досталось нашему корабельному врачу. Раненых было десятка два, в лазарете густо пахло кровью, стоны и крики оттуда разносились на весь корабль. От пушечных ядер раны сами понимаете какие… Врач до ночи делал операции. Чтобы сэкономить время, в простых случаях он поручал ампутации корабельному плотнику, который умело обращался с пилой. Джеку отрезали руку по локоть, а боцману Боу, который без конца порол Джека, раздробило правое колено, и врачу пришлось отнять ему ногу.
Вы спросите, почему я сказал Адаму, что завтра трудный день и французы могут дать сдачи? А вот почему. Наша стычка с галеоном «Изабель» произошла в океане, где-то против гайанского берега. О ней я вам уже немного рассказал, но ею дело не кончилось: издали бой наблюдал другой корабль. Наши офицеры его узнали, это был французский линкор «Le Gagnant», «Победитель», мощный, ничуть не слабее «Бирмингема». Если бы он вмешался, исход боя оказался бы совсем другим, – но «Победитель» почему-то не вмешался. А капитан Рейнольдс получил приказ приструнить французов – для того ведь мы и таскались в этих водах туда-сюда… Ясное дело, капитану стало интересно, отчего это француз бросил соотечественника погибать, а сам пошёл к дикому, гиблому берегу Суринама, тем более что Суринам принадлежит Голландии, которая, как и мы, воюет с французами? Суринам ещё называют Голландская Гвиана… Чтобы разобраться, мы пошли следом за
