— Тогда почему ты не спишь?
— Так.., бессонница. Наверное, не могу поверить в свое счастье.
Я не поняла, говорит ли он серьезно или с иронией.
— А я могу, — сказала я, прижимаясь к нему. — Ты ведь любил меня, правда? Тогда, давно… — спросила я, хотя знала, что спрашивать не стоит.
— Конечно.
— И эта открытка.., ты хотел как лучше, верно?
— Ты умница, все прекрасно понимаешь.
Теперь я была уверена: он говорит с усмешкой, и испугалась, а потом разозлилась на себя, что завела этот разговор.
— Прости меня, — торопливо сказала я.
Он наклонился ко мне, и я хорошо видела усмешку на его губах.
— Ты.., странный человек, Юлька, — со вздохом сказал он.
— Потому что люблю тебя? Что поделать. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Ты действительно ни в чем не виноват. И ты вправе подозревать меня. Откуда бы тебе знать, почему я связалась с Ником? Ты мог подумать…
— И почему ты с ним связалась? — спросил он.
Спросил очень мягко, точно боялся меня обидеть. Я покачала плечами и стала рассказывать.
— Испугалась. За себя, за Машку. Мы были свидетелями убийства, этого достаточно, чтобы разделаться с нами. Но он, как видно, рассчитывал, что ты появишься, и оставил нас в живых. Разумеется, он был бы идиотом, если бы позволил нам просто жить себе спокойно, ему надо было втянуть нас в свои грязные делишки, что он и поспешил сделать. После этого мы стали не опасны. Приди мне в голову идея податься в милицию, закончилось бы все скверно, для меня по крайней мере. А дальше, как снежный ком, одно дело, потом второе.., и вскоре оказалось, что мы накрепко связаны. Когда я познакомилась с Рахмановым, решила, что это шанс. Для меня и Машки. Но ничего хорошего не вышло, и Ник здорово злился, ведь я нарушила его наполеоновские планы.
— И что теперь?
Вопрос прозвучал неожиданно, хотя именно над ним я ломала голову последнее время. Я пожала плечами.
— Я очень боюсь за тебя. Очень. Они не успокоятся, не отстанут от тебя. Поэтому и хочу, чтобы ты уехал. Далеко. Так далеко, чтоб эти сволочи тебя не достали.
— Ты поедешь со мной? — помедлив, спросил Павел.
— Конечно. Если позовешь.
— А сын? — Я невольно вздрогнула и попыталась освободиться из его рук. — Ответь, — требовательно сказал он, а я зажмурилась.
— Ты делаешь мне больно, — сказала жалко.
— Это не ответ.
— Я поеду с тобой, — прошептала я. — Я тебя люблю. Всю свою жизнь я любила тебя. С этим ничего не поделаешь.
— Невероятно, — усмехнулся он. Грустно усмехнулся.
— Ты мне не веришь? Почему?
Мне хотелось сказать: «Разве я не доказала свою любовь?», но я не могла так сказать — любовь не требует доказательств, человек либо любит, либо нет. А тот, кого он любит, либо верит в это, либо не нуждается в этой самой любви.
— Я видел кассету, — очень тихо сказал он, и голос звучал странно, как у смертельно больного.
Я не поняла, о чем он, что неудивительно.
— Ты имеешь в виду кассету, из-за которой вся эта возня? Долгих действительно убил свою жену?
— Конечно, убил, — вздохнул он. — Но я вовсе не ту кассету имел в виду.
— Тогда какую? — Я подняла голову, и теперь мы смотрели в глаза друг другу, долго смотрели, пока Павел не заговорил:
— Полозов нашел меня довольно быстро, и встреча с ним была для меня…
Он как будто жалел, что затеял этот разговор, с трудом произносил слова, но что-то заставляло его говорить. И в его взгляде вдруг появилась такая боль, страшная, злая, с которой невозможно справиться, которая терзает и рвет на части, что я испугалась.
— Мне здорово досталось, но я держался. Наверное, из упрямства. Очень не хотелось уступать этой сволочи. Очень не хотелось… — Он перевел дух, вздохнул так, точно вынырнул с большой глубины и готовился нырнуть вновь. — И тогда он показал мне кассету. Ты, Машка и эти уроды…
Вот тогда я поняла, и сердце ухнуло вниз, в висках застучало, и я отчаянно замотала головой:
— Нет, ради бога, нет!
И еще я вдруг поняла, почему Машка так не хотела, чтобы Тони знал, что с нами сделали тогда, только теперь поняла. И попыталась вырваться, бежать, потому что сейчас быть рядом было непереносимо, но он схватил меня и прижал к себе так, что у меня перехватило дыхание.
— Тихо, тихо, — зашептал он и еще:
— Пожалуйста, прости меня, прости…
"Ник снимал все это на камеру, — лихорадочно билось в мозгу, и, несмотря на весь ужас, вдруг явилась другая мысль:
— А что, разумно. Этой кассетой он надеялся удержать меня рядом с собой, если бы вдруг его грандиозные планы осуществились. Удачливая дамочка с таким прошлым. Что я только ни сделаю, я или мой предполагаемый покровитель, чтобы быть уверенным, что этого никто никогда не увидит".
— И ты отдал ему то, что он хотел? — спросила я, странно успокоившись.
— Да, отдал. Очень жалея, что не сделал этого раньше.
Я покачала головой.
— Это ничего бы не изменило. Ничего. Не вини себя.
— Не винить? — Он то ли всхлипнул, то ли засмеялся и повторил:
— Не винить? Что я принес в твою жизнь? До встречи со мной ты была улыбчивой девчонкой, которая играла на рояле на каких-то там конкурсах, училась на «отлично» и готовилась поступать в университет. И вдруг большая любовь, а вместо рая на земле тюряга, потом эта мразь и… Если б Полозов неделю резал меня на куски, то и этого бы было мало. Мало, понимаешь? Мужчина никогда не простит себе, что не смог спасти свою женщину, а если он сам виноват… И женщина никогда не прощает такого, это невозможно простить. И я был уверен, что ты.., что ты с удовольствием будешь наблюдать, как с меня спустят шкуру, ты имеешь на это право. Если честно, я сюда за этим и приехал. И когда мы встретились, я ни секунды не верил ни одному твоему слову, только злился, что ты считаешь меня идиотом. А потом пошло все не так, и я уже ничего не понимал.
— А сейчас? — спросила я с тоской. — Сейчас ты понимаешь?
— Ты.., ты сумасшедшая, Юлька, — повторил он, опуская руки, а я усмехнулась.
— Я была счастлива только однажды, в юности, когда ты любил меня. И сейчас счастлива, потому что ты рядом. И я никогда, слышишь, никогда ни в чем тебя не винила. Ты меня ни о чем не просил. Я могла рассказать о тебе следователю, но не рассказала. Это я так хотела, а не ты. Моя жизнь — это мой выбор и только мой. Не смей себя винить. Никогда. Ни в чем. Я люблю тебя и умру за тебя, и никогда ничего не попрошу взамен. Любовь дарят, а не требуют, выворачивая руки. Уезжай, ты мне ничем не обязан.
— Ты всерьез думаешь, что я уеду? Опять брошу тебя? — Взгляд его стал злым, он схватил меня за плечи, больно встряхнул. — Ты так думаешь?
— Нет, — покачала я головой и испугалась. А потом повисла у него на шее. — Уедем вместе. Сейчас. Машина под окном.
— Имея на хвосте мальчиков Гадюки-Дена?
— Мы уйдем. Я кое-чему научилась благодаря Нику. — Я прикусила язык, но слово было произнесено.
Павел покачал головой, потом обнял меня, погладил по спине, точно я была котенком или любимой собакой.
— Мы уедем, — сказал твердо. — Но втроем. Ты, я и твой ребенок.
— Но…
— Молчи. И верь мне. Мы уедем втроем, уедем победителями, а не побежим, поджав хвост, как бегут трусы. И ты будешь счастлива. Я клянусь тебе. Я буду рядом с тобой всегда, всю жизнь, и ничего плохого больше не случится. Ты мне веришь?
— Верю, — сказала я, оцепенев от страха.
— Вот и отлично. Тебе придется помочь мне немного.
— Я сделаю все, что ты скажешь, но…
— Никаких «но». Договорились? Охрана мне не нужна. Скажи Дену, чтобы он убрал своих парней. Завтра же. Ты поняла?
— Да, — ответила я едва слышно.
* * *
— Это становится традицией, — лениво сказал Ден. — Ты звонишь среди ночи, а я готов бежать по первому твоему зову.
— Никуда бежать не надо, — вздохнула я. — Отзови своих ребят, надобность в них отпала.
— Вот как? — Он, конечно, усмехался. — Что ж, приезжай, поговорим.
— Ни к чему мне куда-то ехать.
— Это ты так думаешь, у меня есть свое мнение. В конце концов, я хочу увидеть тебя, раз уж ты разбудила меня среди ночи. Должен я взамен получить что-нибудь приятное?
— Прекрати. К тому же если Ник…
— За тобой никто не приглядывает, не считая моих ребят, разумеется, так что не беспокойся. Приезжай, дорогая. Поговорим.
Я повесила трубку и посмотрела на Павла.
— Он хочет, чтобы я приехала.
— Ты боишься? — нахмурился он, я пожала плечами.
— Чего мне бояться?
— Тогда поехали. Я подожду тебя в машине.
На мгновение я усомнилась: стоит ли ехать? А еще: может быть, надо рассказать Павлу о наших непростых отношениях с Деном? Но сразу же отказалась от этой мысли, молча кивнула и стала одеваться.
К дому, где жил Ден, мы подъехали, когда уже светало. На безлюдных улицах заметить сопровождающую нас машину труда не составило, впрочем, парни и не прятались. Когда мы притормозили, машина замерла рядом, из нее вышел рослый блондин, подошел и постучал по стеклу. Я открыла дверь, а он сказал:
