Распахнулась дверь и на пороге появился Григорий — тот казак, что выехал с нами из станицы Чарышской.
— Дмитрий Иванович, там писаря нашли. Остыл уже. Задушен был, почему-то женским шарфом. Шелковым.
Глава 22
Писарь лежал головой в ручье. Казаки и старатели обступили труп кольцом.
— А ну пропусти! — рыкнул Рукавишников. — Этого еще не хватало.
Он подошел к телу, перевернул, и сморщился, увидев посиневшее, искаженное лицо задушенного писаря.
— Ну и где тут женский шарф? — он уставился на домотканое полотенце, в которое вчера завернул золотую пыль. Теперь оно было обмотано вокруг шеи писаря. — Кому женский шарф привиделся⁈ — рявкнул он и уже тише спросил:
— Как хоть его звали? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Петром, — ответил кто-то из старателей. — Степанычем больше кликали.
Рукавишников перекрестился, потом сдернул с плеча убитого сумку, вытащил оттуда мокрую тетрадь.
— С этим сам разберешься, тут по твоей части — цифры, — сказал он и сунул тетрадь в руки Звереву.
Выпрямился во весь свой немаленький рост и, глянув на казаков задал самый риторический, на мой взгляд, вопрос:
— А вы куда смотрели⁈
Сотник только развел руками.
— Так мы ж думали, не война тут чай, люди спокойные, беспорядков нет никаких, ну и сами успокоились, — сказал седой сотник, избегая смотреть Рукавишникову в глаза.
— Войны нет… успокоились… — с ехидцей в голосе передразнил Иван Ильич. — Да война всегда рядом. Враг он никогда не спит, никогда не дремлет, и нам спать поэтому не велено. Кони-то у вас все на месте? Кто-то караулил? Доглядывал коней? Или стреножили да пастись пустили? — прогремел Рукавишников.
Казаки переглянулись и тут же кинулись собирать коней, разбредшихся по луговине.
— Иван Васильевич, а вы правы, двоих нет, — доложил сотник.
— Как вас самих за ноги-то не повытаскивали⁈ Эх… перебрать бы вас всех по матери, да не буду рот поганить, — и дед, махнув рукой, направился к конторе. — Не трогайте эту падаль, Курилова будем ждать, Владимира Николаича. Отправьте кого-нибудь за ним, в Барнаул, быстрее будет, чем телеграфировать, — распорядился он, не оборачиваясь.
В конторе, только расселись за столом, дед сразу обратился к Звереву:
— Что там, в тетради? Что-то вчера сказал ты, а этот писарь, видать слыхал слова. Испугался да побег к сообщникам. Ладно, полиция пусть разбирается. Ты вот что, Дмитрий Иванович, сейчас езжай с казаками в Барнаул, там ищи сюда горного инженера и рабочих. Оборудование для работы… Это я сам своим глазом определю, хозяйским, что здесь нужно. Смету составлю. Ты, главное, обернись быстро. И управляющего найми. Чтобы знающий, не такой, как этот прощелыга был. И писаря тоже нового. Жалование хорошее положу, но если красть будут — три шкуры спущу.
Зверев вышел.
— Ты посмотри, Федор, что творится? Не успел вступить во владение, что выясняется: один проворовался, второго убили. Тут с людьми поговорить надо, старателей, смотрю, много, золото понесут. Нам с тобой только засучить рукава да работать, — он посмотрел на меня серьезно. — Ты сразу к делу пристроишься, поймешь что к чему.
— Первое, что я хочу понять, — сказал я, запуская руку в карман, — так это то, что именно я вчера принес, и разжав ладонь, показал деду остатки золотой пыли.
Ее со дна кармана достал немного — с чайную ложку. Но этого должно хватить для анализа.
— Лаборатория тут где? — спросил я.
— Сам не знаю, сейчас у любого старателя спросим, должны же знать, где у них золото принимали, ответил дед и вышел из конторы.
— Иван Васильевич, а как же завтрак! — простонал вслед Анисим.
Рукавишников отмахнулся от приказчика, как от назойливой мухи.
Лаборатория оказалась в хибаре, что стояла на отшибе, немного в стороне от основного поселка. Ничего необычного, стол, весы, склянки с соляной кислотой, таблицы для определения примесей, счеты.
Я прошел к длинному столу. Сколоченному из грубых досок, высыпал золотую пыль в маленькую фаянсовую лабораторную миску. Дед открыл бутыль с соляной кислотой и привычными движениями заколдовал над золотом.
— Смотри-ка, чистое золото, и вроде без примесей, — хмыкнул он. — Сейчас взвесим и точно будем знать.
Золото оказалось чистым. Если и были примеси, то очень мизерный процент.
— Вот что, Федор, сейчас ты мне покажешь место, где ты это взял, — строго сказал он, глядя мне прямо в глаза.
— Это вряд ли, — ответил ему. — Нужна серьезная экспедиция. И идти нужно серьезно обследовать, с картами. С планами, в конце концов. Есть планы рудника?
Мой вопрос не застал Рукавишникова врасплох.
— Какие планы, Федор, о чем ты? Маркшейдера сюда нужно хорошего. Я сговорился тут с одним в Томске, уже подъехать должен. Так что ждем и потом идем в старые копи.
Маркшейдер — специалист пространственно-геометрических измерений в недрах земли сейчас был бы очень нужен. Но пока его нет, будем работать с дедом вместе. Причем работа не заставила себя ждать.
В дверь поскреблись и тут же, не дожидаясь ответа, заглянул приказчик.
— Иван Васильевич, я завтрак-то здесь сервирую? — тоном, не терпящим возражения, произнес Анисим.
— Вот ведь задрал со своим завтраком, не хуже, чем волк барана, — выругался дед. — Народу там много, золото сдавать?
— Да почитай много. В очередь встали — ответил приказчик.
— Так что стоишь, неси мой кошель, — скомандовал дед. — И пулей.
До обеда мы принимали золото у старателей. Чаще сдавали самородки, небольшие, самый крупный с ноготь мизинца. Но больше золотой песок, намытый в ручье. Когда старателей не осталось, дед кликнул Анисима и велел убрать золото в сейф в конторе.
Тот подхватил мешочки, ловко упаковал их в большой мешок и, закинув на спину, потащил к конторе.
Дед снял фартук, повесил его на гвоздь, и скомандовал:
— Ну-ка, слей мне.
Я набрал в ковш из ведра воды, полил старику на руки, подал полотенце — из тех, что оставил вездесущий Анисим.
— Надо рукомойник повесить, — проворчал Рукавишников. — А то как у крестьян каких. А тут дело тонкое, горное. Чистоту любит. И золото чистоту любит. Особенно, когда внутри чисто, — и он многозначительно посмотрел на меня.
Я пожал плечами. Не горел желанием сильно чем-то делиться или вести задушевные беседы с этим жестким стариком, который, хоть и был весьма умен и компетентен, но временами ведет себя как самодур.
Вышел на крыльцо, Волчок тут же пристроился рядом со мной, не забегая вперед, держался рядом.
Я дошел до конторы и, увидев, что рядом крутится Анисим, сразу направился к нему.
— Мне пса покормить надо, — я не просил, требовал или ставил перед фактом.
Анисим угодливо поклонился и тут же кинулся к пролетке.
— Вот, Федор Владимирович, сала шмат и хлеба от каравая отрезал, — и он протянул мне еду.
— Деду скажи, что обедать не буду, — поставил его в известность. — И что к ручью пойду.
— Да что ж вы такое говорите, Федор Владимирович, это какое неуважение к господину Рукавишникову, — он охнул, прижал ладони к щекам.
— А вот твоего оценочного мнения никто не спрашивает, — поставил его на место.
Зря я так резко с человеком, конечно, но тут ничего не мог с собой поделать. Не люблю, когда мне навязывают ненужные приличия и правила.
С Волчком пошли вверх по течению ручья, подальше от трупа писаря и поселка при руднике. Хотелось побыть одному, подумать.
Вода журчала на камнях, перекатываясь. Не так громко, как в реке, но все же шумно. Сам ручей не широкий, метр, где полтора — не больше. Рыбы не было, вода мутная — выше по течению моют золото. Увидел еще один ручей, который впадал справа. Прошел вдоль него метров сто, обходя валуны и поваленные деревья. Наконец, выбрав место, уселся на большом прогретом камне и, развернув сверток, который дал мне Анисим, кинул волчку шмат сала и отломил хлеба. Вообще хлеб собакам нежелательно давать, уши потом болеть будут. Но если один раз, ничего не случится. Постоянно я его так кормить не буду.
