и сгорел, — и дичащиеся, ощетинившиеся чужие люди понемногу оттаивали, подбирались, переставали коситься на нас исподлобья, как на чужую стаю. Раз он, поравнявшись со мной, повёл бородой на эту растущую ораву чужаков: мол, эдак, ваше благородие, к границе мы целым полком выйдем. «Полком, — согласился я, не сбавляя шагу. — Ты, главное, по дороге ещё дивизию не насобирай, а то и кашевара на нас не напасёшься». Сорока крякнул в кулак и пошёл собирать дальше. Иной за десять минут его трепотни прибивался к нам душой крепче, чем за час уговоров и приказов. Смеётся человек — значит, ещё не пропал, ещё держится за жизнь.
А кормить эту растущую ораву было решительно нечем. Сухари вышли все ещё накануне к вечеру, до последней крошки. Ели, что бог пошлёт да что земля даст: кислую, вяжущую рот болотную клюкву прямо со мха, какие-то белые сладковатые корни, что выкапывал ножом и показывал, какие брать, всеведущий Сорока, сырую да полусырую конину от павшей в трясине обозной лошади, кое-как испечённую на углях малого костра, в стороне, в яме, чтоб не видно было огня. Сорока, обтирая о штанину выпачканный в чёрной земле корешок, совал его молодым. «Ешь, не морщись, не барыня. На него в голодный год вся губерния жила, и ничего, не перевелись, вон я каков». Конина отдавала тиной и болотом и не лезла в горло, застревала комом, но её жевали через силу, давясь и отворачиваясь, потому что иного не было и не предвиделось, но пока держались.
* * *
Сорвалось под вечер. Разом.
Кто-то в хвосте колонны крикнул дурным, бабьим голосом. «Германцы!»
И всё дрогнуло. Заметалось. Покатилось волной.
Усталые, вымотанные вконец люди — для них паника как искра в открытый порох. Кто-то рванул в сторону, в чёрную чащу, не разбирая дороги. За ним сразу другой. Третий. Ещё миг — и побежит вся колонна. И тогда конец. Всем.
Я уже шёл туда. Быстро. Но не бегом: бегущий командир сеет панику почище любого крика.
— Стоять.
Негромко. Без надрыва. Заори я сейчас в голос — сам подбавлю в общий огонь.
— Это не германцы. Стоять на месте. Всем стоять.
Что там, в чаще, я не знал. Может, и германцы. Но в этом болоте они сгинут вернее, чем мы от их пуль. Это я знал твёрдо.
Дошёл до сорвавшихся. Поймал переднего за грудки. Встряхнул, коротко, зло. Прочих окинул взглядом — молча, в упор, по одному, по лицам. Они уже сами стыли на месте. Глядели на меня.
— Куда? В трясину? В темноту?
Передний глядел дико, не узнавая, белыми глазами. Я держал спокойно. Не отпуская грудки.
— Там и останешься. Со мной — дойдёшь. Один в болоте — пропадёшь. Стой.
Задние остановились. Оглянулись. Увидели: я не бегу. Не дрожу. И это пересилило страх: ровного человека толпа слушается охотнее, чем испуганного, тянется к нему, как к твёрдому.
— По местам. Тихо. Зотов — хвост проверить. Доложить.
Зотов сходил. Вернулся скоро.
— Показалось, ваше благородие. Тень да треск. У кого-то на третьи сутки лопнуло внутри. Никаких германцев.
Паника осела так же разом, как вспыхнула. Люди стыдливо, не глядя друг другу в глаза, разбирались по местам, прятали руки. А побеги они всерьёз, врассыпную, — половину бы недосчитались к утру по чёрным окнам трясины.
* * *
Маху дал я сам, и винить было некого.
Паника вспыхнула не на пустом месте, не из трусости. Я перегнал людей. Дорогу выбрал верно, тропу нащупал верно, час торопил верно — кольцо за спиной не ждало и не жалело. А вот людей самих проглядел, и это была моя вина, чистая, как та болотная вода. Их предел мы перешли ещё там, далеко позади, где трясина едва не взяла оступившегося, — а я всё гнал и гнал вперёд, понадеявшись на их двужильность и на свою. Измотанный вконец человек уже не идёт, он бредёт на одном голом упрямстве, и упрямство это рвётся вдруг, без предупреждения, от чужого выкрика, от шатнувшейся тени, от треска одной-единственной сухой ветки под чужим сапогом. Всё-то я знал наперёд — и где топь, и где грива, и куда смыкается кольцо; одного не доглядел, самого простого: что живой человек упрямством своим меряется не по моей линейке. Умён, нечего сказать. На бумаге всех вывел, а на гриве чуть половину не растерял по чёрным окнам. Винить за это было решительно некого, кроме самого себя; и я распорядился иначе, пока не поздно.
Привал я дал в сухом сосняке на гриве — на песчаном острове посреди чёрных, бездонных болот, — когда стало уже совершенно, до конца ясно, что дальше люди не идут, а валятся, и что гнать их хоть на версту дальше значит погубить нынче ночью больше, чем сберечь. Костров жечь не велел, ни одного: костёр в ночи виден за вёрсты, как маяк, а германец был кругом, везде, и где-то впереди, на единственном нашем пути, стоял заслон. Люди валились прямо там, где их застала команда, на сухую тёплую ещё хвою, и засыпали мёртвым, без сновидений, сном смертельно измотанных людей, не успев донести голову до земли. Без огня к ночи быстро потянуло сырым холодом, мокрая одёжа не сохла на телах, и спящие жались друг к другу боками, как овцы жмутся в стужу к середине отары, и грелись чужим теплом за неимением своего. Темнота сосняка полнилась их тяжёлым, влажным дыханием, придушенными стонами раненых, бормотанием тех, кому и во сне не было покоя и пощады; где-то в стороне, в самой гуще тьмы, кто-то во сне всё повторял и повторял одно слово, не разобрать какое, не то имя, не то молитву. И в эту густую, усталую, живую темноту, как и всякий вечер прежде, вошёл негромкий, надтреснутый уже голос Сороки.
— Бывал я, братцы, и не в таких ещё переделках, — начал он, и я насторожился, потому что давно, с самых ещё светлых дней, не слыхал от него этого зачина. — Под Мукденом тоже вот эдак раз в кольцо попали, целой ротой, в фанзе китайской сидели, чаю ждали. Кругом японец, конца-краю ему не видать, патроны на исходе, а фельдфебель наш, Игнатьич, царствие ему небесное, мужик был серьёзный, перекрестился и говорит: «Ну, братцы, помолясь да поплотнее — помирать, видать, нынче будем». А солдатик один, из молодых совсем, из таковских вот, — возьми да и спроси его, тихонько так: «Дядя Игнатьич, а
