во тьме, дышал в собственный рукав, давя дыхание. Пятно света уплыло, качнулось напоследок и сгинуло за кустами. И только потом, когда оно совсем пропало, я расслышал наконец, как гулко, тяжёлыми толчками бьёт кровь в висках у меня самого.
Германский пост мы обошли в темноте так близко, что я слышал, как часовой переступает с ноги на ногу от долгого стояния и протяжно, со всхлипом зевает в кулак. Тянуло от него дымком и палёным салом — он что-то грел себе на углях, коротая ночь. Десять шагов чёрной темноты лежало между нами и им. Десять шагов — и целая жизнь, и обе разом. Мы прошли эти десять шагов за вечность, по одному, бесшумно, ступая с пятки на носок и всякий раз прежде нащупывая землю; и часовой всё зевал и глядел на свой костёр, на яркий живой огонь, и этот его огонь съедал ему глаза, выжигал в них светлое пятно, не давая разглядеть и пяди той темноты, из которой мы выползали и в которую тут же беззвучно утекали обратно. Кто глядит в огонь, тот слеп к ночи вокруг себя. Оттого я и вёл людей мимо самых костров — а не мимо тёмных, настороженных постов, что глядели бы во тьму зряче.
* * *
И всё-таки гладко не вышло. Не могло выйти. Триста человек в темноте — это триста случайностей, триста чужих ног, которым оступиться, триста глоток, которым кашлянуть не вовремя.
Сорвалось где-то справа, в чужом, не моём промежутке. Сперва тихо. Долетел сдавленный вскрик — такой бывает, когда рот успевают зажать ладонью, да не успевают совсем. Партия унтера Гаврилова налетела в темноте на секрет, на германский дозор, сошлась с ним вплотную, лицом к лицу, не успев и выстрелить. Дальше работали ножом да прикладом. Хрипели, возились в траве, душили, кололи, били вслепую на тёплое, на чужое дыхание. Молчком — а оттого страшнее всякого крикливого боя. Наши задавили, закололи, взяли верх. Но один германец успел. Не выстрелить — хуже.
Крикнуть.
Один короткий чужой крик в темноте — и всё переменилось разом. Линия проснулась враз, по всей дуге: вскинулись костры, заголосили, тревога покатилась по цепи от поста к посту, вкруговую. Слева ударила, взмыла и повисла ракета, залила поле мертвенным белым светом.
— Бегом! — Я уже не таился, поздно было. — К сосне! Все к сосне! Бегом!
Затрещали выстрелы — вслепую, на шум, наугад в темноту, но редкая пуля всё же находила своё. Кто-то впереди ткнулся в землю и не встал, сзади охнули и покатились по кочкам.
— Не стоять! Не подбирать на бегу! К сосне!
Мы бежали сквозь мёртвый дрожащий свет, через свист над головами, к чёрному гребню. Ракета догорела, упала, и снова стало черно — и эта чернота нас спасла, германец перестал видеть, куда бьёт. Бежали врассыпную, спотыкаясь о невидимые кочки, падая и поднимаясь. За спиной хлопала пальба, взмывала новая ракета, кидала по полю длинные шатучие тени. Гулько держался рядом — я слышал в темноте его частое рваное дыхание и тем дыханием его и считал. Жив. Вспышка — замри, вжмись в землю. Темно — беги дальше.
Лес надвинулся чёрной стеной. Мы влетели под него, под низкие сосновые ветки, в смоляную родную тьму, где наугад уже не достанут.
* * *
К одинокой сосне на южном гребне мы выходили долго, поодиночке и малыми кучками, ещё добрый час после того, как стихла наконец за спиной поднятая нами тревога, — выходили из темноты по двое, по трое, тяжело, загнанно дыша, мокрые насквозь от росы и пота, и тут же садились или, вернее, падали под деревьями, и не сразу могли выговорить пересохшим ртом, кто они такие и из чьей были партии. Я стоял у самого корня этой сосны, ощупывал в темноте ладонью её шершавую, тёплую ещё от дневного солнца, смолистую кору и считал, считал выходящих. Каждого, кто выступал из тьмы, я окликал вполголоса своим словом, ждал верного ответного отзыва, сводил партию с партией, спрашивал старших одним шёпотом — все ли дошли, кого потеряли, где именно потеряли, — и прибавлял в уме одно к другому, и снова прибавлял, не веря себе и заново себя проверяя, пересчитывая. Счёт всякий раз выходил неполный, и я снова брался считать сначала, словно мог этим что-то выправить.
Большинство прошло. Это была правда, и правда добрая, и в той ночи она одна и держала меня на ногах: бо́льшая часть трёх сотен утекла в темноте тихо, по каплям, как я и задумывал лёжа на опушке, и германец до самого того злосчастного крика не ведал и не чуял, что мешок его потихоньку дырявится и пустеет у него под носом, — а когда заполошился наконец, всполошил линию и открыл слепую пальбу в ночь, было уже поздно, основное ушло за гребень. Тьма, чужая незнакомая земля, измотанные людские нервы — всё это цеплялось за ноги весь тот час, путало шаг, едва не сорвало всю затею одним-единственным мальчишеским вскриком в потёмках. А люди всё-таки прошли. И прошли по большей части целыми, своими ногами.
Но не все. Не всех. Партия Гаврилова, та самая, что в темноте наткнулась на дозор, недосчиталась четверых: двое легли в той молчаливой ночной поножовщине, в траве, двое других — уже под пальбой, на отходе к лесу. Ещё нескольких потеряли по дороге другие партии — кто отстал в темноте и не нагнал, кто сгинул неведомо где, кто, может статься, ещё выйдет к утру поодиночке, а может, уже и не выйдет никогда, и поминай как звали. Раненых вынесли почти всех, до единого, — кроме одного, которого уже мёртвым уронили с накренившейся волокуши под самым огнём, и волокушу в панике бросили, и его, мёртвого, тоже бросили там, в чёрном поле. Мёртвого, под пулемётом, в слепой ночной панике, не воротишь и не вынесешь — и винить за это было некого, и я никого не винил, и себя в том числе. А всё ж он там остался.
И каждое недостающее, непришедшее имя ложилось мне на счёт отдельной, своей тяжестью, и тяжесть эта не складывалась в одну общую, а копилась поштучно. Гаврилов, унтер, остался там, у того дозора, в траве; толковый был унтер, из мастеровых, из слесарей, рукастый, понятливый, я на него уже виды имел. Двое из его партии, которых я помнил в лицо,
