всё равно куда, лишь бы прочь от этого гудящего, сжимающегося со всех сторон ужаса.
— Ну, с богом, вашбродие, — проговорил негромко Сорока, оказавшийся под рукой, и перекрестился на тёмный южный лес. — В болото так в болото. Я хоть с детства по лягушачьим местам ходок, не пропадём.
— Веди, веди, — отозвался я, не оборачиваясь.
Зотов был рядом, и я повернулся к нему.
— Слушать. Полка нет, командиров нет. Капитан ранен — передал мне роту и людей. Веду я. Кто спросит, по какому такому праву, — отвечай: по тому, что других охотников не сыскалось. Бумаги, мол, после выправим, у своих, — там до бумаги большие охотники. Сейчас ведёт Северцев. Передать по людям: тихо, без крику, без паники.
Зотов коротко двинул подбородком: понял, не дурак. И пошёл — уже на ходу отбирая глазами, кого из чужих ставить покрепче, кого послабже. Сорока задержался на миг, поглядел на меня исподлобья — без обычной своей смешинки, серьёзно, как глядел редко, — поддёрнул на плече ремень да и пошёл следом. Балагурить было не время, и он это понимал не хуже моего.
Дальше я работал так, как давно не работал, — споро, без лишнего слова. Эти люди были перепуганы, разрознены, растеряли командиров и веру; приказам они уже не верили, и собрать их в кулак можно было только делом, которое одно ещё убеждает, когда слова обесценились.
Я перекроил три сотни заново — не по разбитым ротам, роты перемешались и перестали существовать, а по живому: крепкое ядро из моего взвода и тех, кто потвёрже; отдельно раненых и кто при них; отдельно прибившихся чужих, сведя их под унтера, который выглядел понадежнее, чтоб не растеклись. Оба пулемёта, свой максим и трофейный, развёл — один в голову будущей колонны, другой в арьергард, прикрыть спину; велел пересчитать к ним ленты — выходило негусто, лент по пять на ствол, на хороший бой не хватит, на отход кое-как. Выслал вперёд, на юг, малую разведку — Сороку с двумя — нащупать, где кольцо тоньше и реже. Прошёлся сам по людям, поглядел подсумки: у кого пусто, у того отобрал лишнюю гранату для тех, кто пойдёт в голове, и раздал чужие, подобранные на опушке патроны — кому по горсти, кому по обойме. Велел бросить всё лишнее, всё, что гремит и тяжелит понапрасну: котелки приторочить, чтоб не брякали, скатки лишние долой, оставить оружие, патроны, воду да раненых. А раненых — нести. Своих не бросаем, сказал я вслух, твёрдо, чтоб слышали все до единого, — на этом негласном держалось теперь всё прочее.
И — всякий раз заново дивившее меня дело — три сотни, что час назад были стадом без пастуха, начали обретать форму. Забегали унтера, передавая вполголоса команды; люди разобрались по частям, потянулись каждый к своему месту; из шинелей и двух срубленных жердин навязали носилок, подняли раненых; максим разобрали на вьюк — ствол, станок, коробки порознь, на крепкие плечи. Появилась одна воля, спокойная, идущая сверху, — и хаос стал свёртываться вокруг неё в порядок, как мутное варево вокруг ложки. И где-то под рёбрами, помимо воли, шевельнулось у меня старое, рабочее, почти забытое: ладится. А следом, той же секундой, кольнуло стыдом — ладится-то на крови ротного, что и сторговал мне эту мою власть последним своим выдохом. Я загнал и то и другое поглубже и пошёл дальше: разбираться с чувствами было сейчас не ко времени и не по чину.
Сорока вернулся скоро и доложил толково: на юге, верстах в трёх, кольцо реже; там леса да болота, германец держит их жидко, одними дозорами, сплошной линии нет — прорехи. Через гиблое болото он нас не ждёт. Туда, в эти прорехи, в гнилые бездорожные леса, нам и надо было идти: где враг не ждёт, там всегда тоньше.
Я поглядел на юг. Где-то там, помнилось мне по штабной карте, что разглядывал я давно, ещё до всего, тянулись болотистые низины — гиблые, бездорожные, на которые тогда лёг глаз с неясным холодком. Туда лежал теперь единственный наш путь. Не лёгкий — самый, может, тяжёлый. Но другого не было, и выбирать не приходилось.
— Подъём, — сказал я негромко, и это слово покатилось по цепочке вполголоса, от соседа к соседу, и три сотни поднялись — тяжело, со стоном, разгибая затёкшие за ночь спины, разбирая винтовки, вскидывая на плечи скатки. — Идём на юг. К своим. Тихо, в затылок, не отставать. Раненых беречь пуще себя. Пулемёт — за мной.
Я сунул во внутренний карман часы и тронулся первым, в голову колонны, на юг, к лесам и болотам. Колонна втянулась в лес молча, в затылок, как было приказано. Три сотни человек — и почти ни звука: только хруст хвои под сапогами, сдавленный стон с носилок да тяжёлое дыхание несущих. Где-то слева, далеко, ещё погромыхивало — германец достреливал опушку, на которой нас уже не было. Под ногами скоро зачавкало; сухой бор пошёл на убыль, потянуло стоячей водой, гнилью, ржавым болотным духом, и сапоги стало засасывать по щиколотку. Я шёл в голове и слушал спиной, как тянется за мной эта длинная, живая, доверившаяся мне змея.
Гулько держался при пулемёте, поодаль, помогал тащить тяжёлый максим за вторую рукоять и нет-нет да поглядывал на меня сбоку — уже не с прежним испугом, а с ясной мальчишеской верой, что командир-де всё знает и всё может. Знал я немного, куда меньше, чем он думал. Всё-то я знал наперёд про чужие мешки и чужие беды, а как нам самим выбраться из этого — про то, выходит, и знать было нечего: тут вся моя учёность кончалась, и дальше шёл я с ними наравне, на ощупь, в потёмках. Впереди ждали болота, германские дозоры в прорехах, ночь и полная неизвестность. Но впереди был и юг, а на юге свои. Туда я и вёл их, единственной щелью, какую оставила нам захлопнувшаяся пасть, считал шаги да не оглядывался: командиру оглядываться нельзя.
Кто поведёт, спрашивал я себя ещё вчера, бродя вдоль леса в поисках старшего. Нынче спрашивать было некого и незачем. Повёл — я.
Глава 11
«Просочиться»
Кольцо было видно в темноте по огням.
Германец, замкнув нас, не таился — да и зачем таиться победителю: он жёг костры по всей линии, широко, спокойно, по-хозяйски, грелся, варил кофе, перекликался от поста к посту, и эта
