людей в руки.
И тут его достало.
Не пулей. Осколком. В бок, под рёбра, навылет.
Он качнулся, но устоял, ухватился за дерево и ещё командовал оттуда, держась.
— Держать… опушку…
Потом медленно сел — будто вдруг раздумал стоять. Я был уже рядом, подхватил его под спину. Кровь шла толчками, много, и видно было сразу — худо.
— Зотов! Перевязочный, живо!
Снаряды всё ложились — ближе, дальше, по площадям без разбора. Кто-то тонко выл в кустах, на одной ноте. Молодые вжались в землю и не шевелились.
— Лежать! Не подымать головы! Переждать!
Брусникина поволокли за деревья, за бугор. Гулько подполз белый, с бинтом наготове, и я толкнул капитана ему на руки.
— Держи. Голову выше. Так.
Земля вздрагивала, сыпалась хвоя, дым полз низом. Осколки свистели и секли ветки над головой, сыпали сверху сбитой щепой. Рядом кто-то коротко ахнул и затих. Я вжался, переждал, поднял голову.
Опушка дымилась — воронки, развороченная земля. Германец уже переносил огонь дальше, в глубину; значит, сейчас за валом пойдёт пехота.
— Зотов! Перевязочный! Где⁈
— Тут, вашбродие. Тут.
Капитана оттащили за бугор, распороли на нём шинель. Я глянул — и понял. Рана была дурная, совсем дурная. Я навидался таких и знал, чем они кончаются.
* * *
Его перевязали как сумели и положили на расстеленную шинель под старой сосной, чуть на отшибе, где осколки уже не доставали и где гудящая опушка отступала на полшага в сторону. Зотов с Гульком распороли на нём гимнастёрку и нижнюю рубаху, и под ребром, сбоку, открылась рваная, неопрятная дыра с обугленными краями, какие оставляет осколок, — и второй такой же на спине, где он вышел; через обе уже промокшую насквозь повязку толчками, ровно в такт сердцу, выходила тёмная, почти чёрная венозная кровь, и серое солдатское сукно под ним набухало и темнело расплывающимся пятном, которого было уже не унять никакими бинтами. Я опустился подле капитана на одно колено и взял его руку в свою, больше для него, чем для дела. Лицо его разом осунулось и посерело под двухдневной щетиной; на лбу проступила мелкая холодная испарина, какой не бывает у живых надолго; губы тронула синева; дышал он коротко, часто и неглубоко, бережа каждый вдох, словно их у него осталось наперечёт. Такое лицо я знал хорошо, слишком хорошо для своих лет в этом теле, — из тех, от которых не встают и довезти которых живыми, кабы ещё было куда и сквозь что прорываться, означало бы чудо, а в чудеса я давно отучился верить.
Он поймал мой взгляд и прочёл его весь, до самого дна, разом и без единого слова, и усмехнулся в ответ серыми, уже не вполне слушавшимися губами — криво вышло, но спокойно. Страха в нём не было ни на волос. Одна усталая трезвость старого служаки, что и смерть свою встречает деловито и без суеты, как встречал на своём веку всё прочее, что присылала ему служба.
— Не темни, — выговорил он. — Свои раны я не первый год знаю. Эта последняя. Нежностей лазаретных мне не разводи.
Я помолчал, не находя слов, а потом сказал всё же то, что говорят в таких случаях, — что довезём, что пусть держится, что лазарет у своих, — и сам услышал со стороны, как мёртво и пусто упали эти лазаретные слова в притихший под соснами стылый воздух, и как он их не принял. Где-то справа, за деревьями, простучал короткой очередью пулемёт и тут же смолк; глуше, дальше, в редеющем тумане ухнуло раз, потом другой — германец без спешки нащупывал нас по краям, примеривался к мешку, прикидывал, где сподручнее затянуть. А над самой головой, в нагретой солнцем хвое, беспечно, будто и не было под ними ни войны, ни мешка, перекликались, не понимая беды и не зная над собою смерти, две невидимые птицы.
А он, собравшись с силами и переводя дух почти после каждого слова, заговорил о деле — о том единственном, что ещё имело значение в этом захлопывающемся мешке. Он сказал, что полка больше нет, что командиров а люди есть, три сотни живых людей, и они сейчас как стадо без пастуха: за первым, кто крикнет «за мной», и пойдут — хоть в прорыв, хоть в плен, хоть в болото топиться. И что крикнуть это «за мной» здесь, в этом лесу, больше некому. Некому, кроме меня.
Он говорил, а я молчал и слушал, потому что понимал: он прав, страшно и неоспоримо прав, и спорить тут не с чем. Он напомнил мне — без обиды уже, с той прощающей всё ясностью, что приходит к человеку на последней черте, — как поначалу держал меня за блажного: контуженый, мол, не по уставу, мудрит прапор. А вышло, сказал он, что не мудрил я, а людей берёг тогда, когда все кругом клали их пачками в землю не считая; вышло, что я один тут воюю не по бумаге, а по уму и по совести, — а стало быть, мне эту науку и продолжать, мне и вести. Не по чину вести — по делу. Бери, сказал, остатки роты, и мой взвод, и чужих, и кто ни прибьётся, и выводи их к своим, на юг, через что придётся; ты знаешь как, я за эти дни нагляделся — знаешь.
И я ответил ему — тихо, но твёрдо, и слова эти шли у меня не через силу, не как чужая навязанная служба, а из самой глубины, из того дальнего, спрятанного под чужим именем человека, которого тут не знал никто, кроме меня: возьму, господин капитан. Выведу. Сколько сумею — столько и выведу.
Он прикрыл на минуту глаза и передохнул, собирая остатки сил. Грудь под распоротой, набухшей кровью шинелью ходила тяжело и с присвистом, и каждый следующий вдох давался ему дороже предыдущего, и было слышно, чего он стоит. Потом рука его медленно поползла к груди и нашарила под сукном часы — те самые карманные часы на цепочке, что отщёлкивали ротное время все эти тяжёлые дни, в которые я узнал этого твёрдого, неловкого человека ближе, чем иного за годы, и которого теперь у меня отнимали на моих же глазах. Пальцы не слушались, путались в звеньях цепочки, срывались; он снял часы долго и трудно, словно отвинчивал от себя что-то приросшее, и вложил мне в раскрытую ладонь, и накрыл сверху своей широкой, тяжёлой, уже заметно
