поверх низкого бруствера и прикидывал на глаз: на нашу полусотню — цепь рот в две, да за ней резерв. В лоб нам их не сдержать — задавят числом, обойдут с боков. Сдерживать в лоб я и не думал. Укусить и отскочить. Огрызнуться зло, разом, чтоб залегли, чтоб потеряли темп. И под это выгадать роте минуты на отход.
— Не бить. Лежать. Подпустим.
Я подпустил их ближе. Ещё ближе, чем велит осторожность. Чтобы первой же лентой наверняка.
Зотов лёг к пулемёту, вдавил приклад в плечо, повёл стволом по цепи. Палец на спуске. Ждёт. Уже видны лица под козырьками касок, уже слышен топот по жнивью. Двести шагов. Полтораста. Кто-то из молодых не выдержал, дёрнул затвором — я придавил его взглядом. Рано. Сто.
— Огонь.
* * *
Трофейный ударил длинной, на полленты, и за ним вступил наш максим — сухо, в два голоса, наотмашь по передней цепи. Цепь залегла, передние ткнулись в землю, задние осели за ними. Держим, покуда держим.
А справа — обвал. Там уже не цепь, там вал, и катится он не на нас, а сквозь. Соседний полк не отходил — он бежал, хлынул мимо нас валом серых спин. Унесло с краю и двоих наших, подхватило паводком, понесло.
— Стоять! Куда⁈ Стоять!
Без толку. Паника глухая, её не докричишь. Германец пёр в разрыв, в дыру за беглым соседом, и нас уже обходили справа, заходили в тыл. Слева тоже встал гул — и там жали.
С двух боков. Клещи. Те самые. Смыкаются.
Дорога забилась — повозки, раненые, бегущие; кто-то бросил винтовку, за ним другой. Молодой солдатик сел в пыль и заплакал по-детски. Я поднял его за шиворот, толкнул в строй.
— Не сметь. Встал. Пошёл.
Встал, утёрся рукавом, пошёл. Над дорогой свистнуло близко, ещё и ещё; встала пыль столбами, дым, чужие разрывы. Связи нет, соседей нет, приказа нет. Есть взвод, есть я, есть лес за спиной.
Прискакал вестовой от Окунева, без фуражки, и прохрипел:
— Отходи-ить! К лесу! Пока не отрезали!
Поздно почти — но не совсем ещё поздно.
— Взвод! Слушай мою команду!
И тут сказалась наука с хутора. Не побежали врассыпную, как бежал справа целый полк, — оглянулись на меня и ждали слова.
— Перекатами! Гнездо прикрывает гнездо! Пулемёт — последним!
И пошли назад в порядке, отстреливаясь: одно гнездо встаёт и пятится, второе бьёт ему за спину, потом меняются. Кто упал — того подхватывали под руки и волокли, не бросая. Этому за неделю выучили накрепко.
Давить в спину тому, кто огрызается и пятится строем, дорого, и германец, обжёгшись на первой ленте, притормозил, дал нам отойти. Мы уходили битые, поределые — но взводом, не той обезумевшей толпой, что катилась справа.
* * *
К лесу мы вышли уже в сумерках — измотанные вконец, поределые, но строем, не толпой; и вынесли всех раненых, и уволокли на руках оба пулемёта, и я, привалившись под первой же сосной, пересчитал своих и недосчитался четверых. Четверо за день. Много для одного взвода — и всё равно постыдно меньше, чем потерял справа сбежавший сосед, от которого к нашему лесу прибилось лишь несколько ошалелых, безоружных, потерявших и винтовки, и память людей. Их Сорока, не спрашивая меня, тут же принялся отпаивать чем-то горячим да сводить в чувство.
Люди валились где стояли — кто на хвою, кто прямо на корни, не разбирая. Сапоги сбиты, шинели в глине с того ската. Один сматывал с ноги портянку, бурую от засохшей крови, и не понять было — своя кровь или с чужого, кого тащил. Раненых уложили в неглубокой ложбинке, на лапник; фельдшера у нас не водилось, перевязывали чем придётся — рвали на бинты исподнее. Пахло смолой, потом и сладковатым, нехорошим — так пахнет от раны, которую не успели промыть. Над лесом ещё стоял дальний гул, но глуше, отвалив к закату.
Сумерки густели, потянуло холодом от земли, и где-то в стороне уже тлел, не разгораясь, прикрытый шинелями костерок — дыму нельзя было давать подняться выше веток. Я сидел, прислонясь к смолистому стволу, и руки мои сами собою делали привычное — откинули дверцу нагана, провернули барабан, камора за каморой, — полон, — сосчитали в подсумке запасные патроны (одиннадцать, и в нагане пять), оправили сбившуюся в сапоге портянку. А голова тем временем укладывала случившееся рядом с тем, что я держал в памяти наперёд. И сходилось — до озноба сходилось: клещи сомкнулись, фланги пали оба, центр обойдён с двух сторон и не нынче-завтра будет заперт наглухо. То самое, что разглядел я пять дней назад на штабной карте, в крошечном чёрном кружке с угловатым чужим именем, и о чём впустую толковал гладкому штабному. Угадал за пять дён — и сижу теперь в этом самом кружке. Вышло из всей моей дальновидности ровно то, что гладкий тот штабной и обещал: ничего. Он-то, надо думать, в эту минуту пьёт чай где посуше и почище — ему моя правота не натёрла ни одной мозоли.
И всё же сбылось оно не так, как мне помнилось из той, прежней, вычитанной из чужих книг истории, — сбылось вкривь, с подменами, словно кто-то нарочно держал верным один лишь общий чертёж, а все размеры на нём переврал. Крупное стало — охват, клещи, мешок, та самая чёрная петля, что затягивалась нынче на горле двух корпусов разом. А мелочь, всё то малое, чем эта петля вязалась на деле, вышла иной до последней нитки. Я не угадал ни дня, ни часа; не угадал, что первым кинется бежать вот этот, а не иной полк; не угадал, что германец нашарит нас именно здесь, на безымянной просёлочной колее, по которой час назад тянулись от него же бегущие.
Брусникин сидел поодаль от всех, один, обхватив руками колени, и глядел в густую темноту перед собою так, будто надеялся что-то в ней разглядеть и не мог. Он был тут старший, он был ротный, кадровый офицер при чине и при двадцати годах службы, — стало быть, ему и вести то, что осталось от роты. Но за этот один-единственный день в нём надломилось что-то, чего я не сумел бы назвать вслух и чего, верно, не назвал бы и он сам. Не трусость — трусом
